Влетают перепуганные охранники, Тагир орет и матерится, я бросаюсь в ванную и закрываю перед их носом дверь. Меня выворачивает над унитазом так, что зубы начинают стучать и слезы брызгают.
Долго сижу на коврике, затем долго полощу рот, а потом еще дольше стою, вглядываясь в зеркало. Слезы стекают по щекам и по шее вниз, к груди. Как я могла поверить Тагиру? Почему за его ухаживаниями и признаниями в любви не разглядела холодный расчет?"
"Мы почти не целовались, он ни разу не попытался затащить меня в постель, а я считала, что это он так бережно ко мне относится.
Теперь понимаю, что мне самой было удобно так думать. Уж слишком измотали меня чувства, от которых я искала убежище в браке.
Тринадцать лет назад я встретила мужчину, который сбил все мои настройки. Я не могла представить себя ни с кем другим, после него все мужчины казались пресными и скучными.
«Мы зададим тебе слишком высокую планку, Агата, я не хочу ломать тебе жизнь».
Он и не ломал, я сама ее себе сломала, когда поверила в любовь Тагира.
Но я никогда не пожалею, что моим первым мужчиной стал Арсен Ямпольский. Он не обманул, планка была поднята так высоко, что порой мне всерьез казалось, будто я его придумала.
Наша ночь в апартаментах «Манхэттена» доказала, что не придумала, что Арсен есть. Живой, такой же безудержный и такой же неистовый, как семь лет назад.
— Снова ты… Откуда ты взялась? — горячий шепот твердых, требовательных губ и сейчас вызывал внутри болезненные спазмы.
Он считал, я ему привиделась или приснилась, но вжимался в меня совсем не как в призрака.
И его ребенок во мне тоже вполне реальный. А вот шанс на то, что Арсен правильно меня поймет и станет нас искать, как раз очень призрачный. Как и призрачна надежда, что, узнав правду, он меня не убьет.
Дождется, пока я рожу ему сына, а потом убьет.
Одиннадцать лет назад
— Ты же знаешь, Агатка, что с ней будет, если она узнает, — качает головой отчим, а я отворачиваюсь, чтобы не слышать перегар и не видеть пьяных слез.
Пускай даже это перегар от элитного виски, которым отчим заливался в ночном клубе.
Маме он врет, что ходит туда поговорить с нужными людьми и порешать серьезные вопросы, и она верит каждому его слову.
— Не суди, дочка, — виновато прячет глаза, когда передает эту ложь мне, — вот полюбишь, тогда и поймешь меня.
А мне становится безумно жаль отца. Доброго, хорошего, умного. Самого лучшего папу на свете. Мама никогда его не любила, а он с нее пылинки сдувал.
