Нет, адреналиновый дурман выветрился из головы года два назад, но чувство беспробудной тоски и внутреннего одиночества порой подкатывали горькой слюной. Хотелось или блевать, или сдохнуть. Иногда я был ненастоящим человеком. Фальшивкой. Причем созданной мной лично. Веселый шутник и балагур, обаятельный повеса, как любя пеняла бабушка. Именно поэтому в свое время я постоянно напивался, якшался с девками сомнительных моральных качеств (чем, собственно, грешу и сейчас), не подпускал к себе людей – конкретно так, чтобы под кожу и в душу.
Кроме отца и Эрика, лучшего друга. Только они знали меня глубже. Даже с братом мы не были по-настоящему близки. Прочая родня – по верхам.
Домой практически прилетел, в гараж заехал с наскока – как только поднялась дверь. Я жил один, в южной части города, на Канери-Роу. На берегу Макаби-Бич: рядом магазин шоколада и скульптурная галерея, скалистый берег с узкой пляжной линией и длинной волной, как раз для серфинга."
"Мой таунхаус был небольшим двухэтажным строением, очень уединенным, насколько это вообще возможно, конечно.
Я бросил ключи на барную стойку из стекла и металла, рывком скинул пиджак и, ослабив узел галстука, стянул через голову. Упал на королевский диван, обтянутый черным бархатом, и посмотрел вверх на звездное небо. Дом спроектирован интересно – ассиметричный второй этаж и полкрыши из стекла. Я обставил его соответственно: кичливый шик и полный арт-хаус.
Завтра на работу, надо бы поспать – третий час ночи, – но в голове, как в перезрелом вине, бродили мысли.
Разговор с отцом, карьера, бизнес, гиблая газетенка, будущее, настоящее, прошлое… Я бросил взгляд на стену, сверху донизу увешанную фоторамками. Вся моя жизнь в снимках десять на пятнадцать. Поднялся и подошел, улыбнулся, вспомнив, как мы с Эриком в мантиях выпускников мерились баллами успеваемости. Обошел меня на один, дружище, и стал лучшим на курсе! Но я не завидовал – Эрик мне как брат, мы вдвоем многое прошли: от сбитых коленок до простреленного плеча одного из нас. Братья по духу.
Навсегда.
Рядом фотка, на которой меня, семнадцатилетнего лба под шесть футов ростом, треплет за щеку любимая бабуля. В самом центре семейное фото: чета Трэвер с сыновьями. Папа скупо улыбается, Энди чересчур, а мама как всегда холодна и неприступна. Она нас никогда не любила, а мы претворялись, что это не так. Энди даже поверил (или просто забил). Я привык к фальши, имитируя золотого мальчика, у которого все в порядке. Женщины жестоки, это я усвоил с детства.
