Нам с тобой нельзя

Ничего сейчас не значащий.

Я падаю плашмя, моментально чувствуя агонию от жесткого столкновения с бетонным полом. Не могло бы все закончиться легко и просто, нет. Но во всем этом я не предала хотя бы саму себя.

Я хотя бы попыталась.

Рука все еще сжимает окровавленный шуруп, пока кто-то не наступает на кисть и не вырывает из окоченевших пальцев единственное средство защиты.

Свет в глазах тухнет.

Пап, я пыталась.

30

НИКИТА

Первое что вижу, выйдя на улицу, — разъяренное лицо Рашидова, а следом и заплаканное — Нади.

Темный взбешен и сдерживаться явно не собирается. В нем сейчас нет понимания, пощады. Скупое желание растоптать и удушить, что, собственно, я и хочу сделать с самим собой.

Любой на его месте сорвался бы, и я точно не исключение. Уже бы всадил пулю, и это без прикрас, но это я. Тот, кто не умеет сдерживать ненужные эмоции, не умеет выражать те, что важны и необходимы в данный конкретный момент.

А все почему? Потому что жизнь моя была всегда как гонка с высунутым языком. Сублимировать все пытался, не впитывая в себя эту жизнь.

Разменивался на мелочи, на что-то абсолютно неважное и ненужное, зло держал на всех вокруг за то, что не случилось у меня так, как хотел, а потом и озверел окончательно, потерял человеческий облик. Очень поздно нашел дорогу к самому себе, слишком поздно, когда уже оказался на отшибе жизни и себя тогда уж точно не перекроить.

Если бы знать, где упадешь. Если бы можно было все вернуть, я бы много чего изменил, поменял, не совершил или исправил содеянное.

Но как время нельзя вернуть, так и отнятые жизни нельзя воскресить. Ты можешь сколько угодно пытаться делать искусственное дыхание мертвецу, но все сводится к одному. Он мертв. И это моя конечная, где я точно буду отвечать за все свои грехи вне зависимости от того, чем на тот момент я оперировал.

—Я доверил тебе самое дорогое что у меня есть! Что ты сделал?! — Рашидов похрамывая двигается ко мне, а затем со всего размаху заезжает по челюсти, практически сбивая меня с ног.

Я отлетаю в сторону, но поднимаюсь, не смотрю на Темного, потому что не вынесу этот груз.

Я себя возненавижу окончательно, прочитав в них и без того осязаемую истину. Мой косяк, провал и бок, я виноват, мою глотку рвет на части, а ненависть к самому себе достигает апогея. В глазах мутнеет.

—Мы ищем ее, — сплевываю кровь на землю.

—Я убью тебя, если с ее головы хоть волос упадет, помяни мое слово, Макарский, — хватает меня за шкирку. Люди Темного стоят и наблюдают.