Наперекор всему (СИ)

Только вот хранить это все где? Холодильник в палате есть, маленький, в него и треть привезенного не поместится. Да и куда все это, им послезавтра выписываться. По крайней мере, Ник очень на это надеялся.

Вечер удался. Глеб с жадностью слушал столичные новости и незаметно для самого себя справился с парой бутербродов и хорошим куском торта. Роман шутил и всячески развлекал друга. Обсудили и предстоящий юбилей – Глеб понял, что нового конферансье ему искать не нужно и окончательно успокоился. Ник по большей части молчал, наблюдая за ожившим Глебом и тихо радуясь.

- Не уходи, — Глебу явно не хотелось прощаться. — Сейчас уколюсь, и мы можем продолжить.

- Не стоит, Глеб, тебе надо отдыхать. Я на три дня прилетел, так что в Москву поедем все вместе. Жить буду у Иосифа. Завтра пообщаемся.

Никита оставил Глеба в распоряжении сестры, а сам вышел в коридор проводить дядюшку. Вместе спустились на первый этаж, вышли на улицу, остановились у входа.

- Внутри курить негде, а Глеба одного лишний раз не оставишь.

- Кидается посудой, хамит персоналу, устраивает истерики, если что не так.

- Глеб не умеет болеть, — подтвердил дядюшка. — Дай сигаретку.

- Ты все время с ним?

Вопрос был задан будничным, спокойным тоном. Не время и не место ругаться. Хоть и понятно, что дядюшка не в восторге. Но приехал же, сумел себя перебороть.

- Все время. Это его решение.

- Вы хотя бы тут не…?

- Дядя! Ты его видел? Это он при тебе еще хорохорится. А так по стеночке ходим. Не ест ни хрена. Настроения нет вообще.

- На сцену надо, сразу все пройдет, и настроение появится. Врачи что говорят?

- Да что говорят. Спина восстановится, тут никаких проблем нет. А в остальном… То сахар, то давление, то сердце.

- Ладно, я поехал. Когда завтра лучше прийти?

- К обеду. С утра процедуры, а с тобой он может поест. Потом вместе к морю пойдем, если погода будет.

- Договорились. Ну до завтра.

Вяземский шагнул было к стоянке, где кучковались таксисты, но вдруг остановился, обернулся:

- А знаешь, я даже рад, что ты с ним. Ирма своей жалостью и заботой его бы угробила уже.

Москва. Господи, наконец-то. Серая, угрюмая, холодная, но такая родная. Глебу Васильевичу было ни капли не жаль покидать солнечный и теплый Израиль. К черту море и солнце, если наблюдать их приходится из окна больничной палаты.