Нарцисс в цепях

На его лице было выражение — восторга, мне кажется, и того же действия, что оказал поцелуй на меня.

Только со второй попытки я смогла заговорить.

— Слишком хорошо? Да, определенно.

Он засмеялся — не помню, приходилось ли мне слышать его смех. Но это был приятный звук.

— Не могу тебе передать, как много для меня значит это выражение твоих глаз.

— Какое?

Он улыбнулся и вдруг стал донельзя мужчиной — гордым, довольным собой и, как ни странно, почти смущенным. Он дотронулся до моего лица:

— Мне нравится, как ты на меня смотришь.

Эти слова заставили меня опустить глаза, и я покраснела, хоть не подумала ни о чем, хоть сколько-нибудь напоминающем секс.

Он снова засмеялся — удивленная вспышка звука, в котором была непередаваемая радость. Он смеялся, как смеются дети, еще не научившиеся скрывать своих чувств. Схватив меня за талию, он закружился по кухне.

Мне бы ему сказать, чтобы поставил меня на пол, но я сама смеялась неудержимо.

— Мне очень неприятно вам мешать, — сказал из дверей Донован Риис, лебединый царь, — но я им сказал, что вы нам поможете.

Он смотрел на нас мрачно; его кожа была бледной, почти без складок, как вода, по которой плавает его вторая форма. Он определенно решил не ждать под дверьми.

Я спросила, все еще вися в руках у Мики:

— Помогу вам — в чем?

Он пожал плечами:

— Ничего особенного, только найти нескольких пропавших альф и попытаться убедить Кадру, королеву кобр-оборотней, что ее Кашьяпа, ее супруг, не мертв, а только пропал вместе с остальными. Беда в том, — продолжал Риис, — что я боюсь, что она права, я думаю, он мертв.

Мика медленно выпустил меня, дав соскользнуть на пол. Интересно, стало ли у меня лицо таким же суровым, как у него. Марианна мне говорила, что вселенная, она же божество, любит меня и хочет, чтобы я радовалась. Так почему же каждый раз, когда мне выпадает немножко радости, тут же начинается черт-те что? Указание вселенной, она же божество, казалось очень ясным, и о любви в нем речь не шла.

Глава 44

Донован Риис свернулся в торце моей белой кушетки.

Он был одет в синие джинсы, вылинявшие почти добела. Бледно-розовая рубашка повторяла естественные розовые и голубые оттенки его почти прозрачной кожи. Он был красив, но не так, как бывают красивы мужчина или женщина, а как бывают красивы картина или статуя, будто он не совсем настоящий. Может быть, так мне казалось, поскольку я знала, что у него на груди птенцовый пух, но из всех, кто был в комнате, он казался самым сюрреалистичным.