Нас больше нет

Давид замедляется. Чувствует во мне перемену. Ощущение, словно он растягивает удовольствие. Проводит языком сначала по моей нижней губе, потом по верхней.

Поцелуй заканчивается точно так же внезапно, как и начался. Давид упирается лбом о стену рядом с моей головой. Дышит часто, прерывисто. Мне не составляет труда почувствовать, как в живот упирается твердость, что свидетельствует о его возбуждении.

Он хочет меня?

— Трахнуть меня в доме отца не лучшая идея, Давид, — Я делаю вид, что этот поцелуй ничего не значит.

Что он не пробудил во мне абсолютно ничего. Голос равнодушный, с нотками презрения.

Он несколько раз бьется лбом о стену, словно попал в ловушку, из которой нет выхода. Его дыхание все еще не выровнялось.

— Не это было моей целью, — севшим голосом отвечает он почти шепотом. — Ты успокоилась, и это хорошо.

Нет, я не успокоилась. Я опустошена. Но это ему знать не обязательно.

— Не смей так больше делать, — зло цежу я.

Губы все еще жгут от его прикосновений. Но должна отдать должное, у него вполне действенные методы.

Я уже не бегу из дома отца сломя голову.

— Не могу обещать, — со смешком отвечает он, отстраняясь от меня и смотря прямо в глаза.

Он протягивает руку, и я дергаюсь. Но Давид всего лишь поправляет мои волосы. Потом медленно и почти невесомо ведет пальцем вниз по щеке.

Я отворачиваюсь.

Это лишнее.

И я все еще его ненавижу.

— Может, все же объяснишь, какого черта ты здесь делаешь? — Отхожу от него на безопасную дистанцию, оглядываясь по сторонам.

Он привел меня в мою бывшую комнату.

Надо же, помнит, какая из дверей в нее ведет.

— А здесь даже ничего не изменилось, — сама не замечаю, что произнесла это вслух.

Давид стоит, прислонившись к стене. Следит пристально за каждым моим движением. Я провожу пальцами по письменному столу. Здесь до сих пор стопкой сложены мои старые тетради. Странно видеть, что все сохранилось так, словно я просто вышла из дома за покупками в магазин.

— Нас ждут, Лера, — напоминает мне Леонов, и я резко к нему оборачиваюсь.

— Все на самом деле настолько серьезно, что без меня не обойтись?

Мне хочется услышать «нет», но Давид кивает, подтверждая мои слова.

Вот почему быть дочерью простого рабочего среднего класса намного лучше вот этой роскоши и богатства. Ты не боишься, что в любой момент из-за работы твоего отца могут прийти к тебе домой и обидеть семью.

— Если бы не было серьезно, я не просил бы привезти тебя, — серьезным тоном говорит Давид, но фраза звучит так, словно это еще не все.