Нас нет (СИ)

— Марина созналась, что оболгала тебя? — От волнения сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Если бы! — Денис цокнул языком. — Для этого у нее не хватило серого вещества. Мне помог случай.

— Расскажи! — попросила я, будто это могло помочь избавиться от боли. — Пожалуйста.

— Нечего особо рассказывать. Спустя год после моего ареста эта дура решила повторить свой подвиг. Вроде бы хотела отомстить очередному ухажеру. Только ей достался дотошный следователь.

— Он поднял прежнее дело?

— Сразу же! А потом заставил эту идиотку сознаться, что оба обвинения ложные.

— И она призналась?

— Без Мисюрова и его ручных свидетелей у нее не было шансов выпутаться. Созналась как миленькая. А потом сама отправилась за решетку.

— Ее посадили? — Ушам поверить было сложно.

В моей картинке прошлого появилась еще одна трещина. Год я не разговаривала с Мариной. От отца слышала, что у нее все хорошо. Потом новости внезапно закончились. Я была уверена, что папа окончательно забыл бывшую любовницу. Вычеркнул, наконец, из списков разовых развлечений.

— Суд дал ей четыре года. Учитывая, что она пыталась повторить свой финт второй раз, никакие смягчающие обстоятельства не помогли. После оглашения приговора адвокат сам развел руками.

— А ты... — Я хотела спросить, как он почувствовал себя на свободе, но язык не повернулся.

— А я отправился искать тебя... — Вместе со мной на руках Денис поднялся. Устроил меня на кровати. И лег рядом. — И совершил такую ошибку, за которую никогда себя не прощу.

***У всего есть свой предел. У ожидания, у надежды, даже у боли.

Я еще чувствовала, как внутри все рвется, но не могла больше плакать. Рядом с Денисом боль превратилась во что-то другое. В потребность. В мучительное желание стать еще ближе."

"К счастью, не одну меня мучила эта жажда. Денис тоже загибался. Хрипло шептал на ухо: «Тш-ш». Снимал с нас одежду. Мягко раздвигал ноги.

Без спешки.

Без напора.

Собирал губами слезы. И превращал два тела в одно.

Сомневаюсь, что я справилась бы с эмоциями этой ночью. Наверное, заболела бы к утру. Но в тесных объятиях горькие ощущения размывались в безликие кляксы.

Некрасивая правда осталась где-то позади. За краем кровати. А на ней... Мы вдвоем оживали на шелковых простынях. Медленно, молча. Совсем как в наш первый раз, когда осторожность была важнее страсти.

Я подставляла грудь под требовательные губы и ахала от влажных движений языка вокруг чувствительных вершин.