Наш маленький Париж. Ненаписанные воспоминания

— А кто глазами моргал, и сейчас на углу со свистком стоит!

— Стоит, а чего ж. Жирный гусачок, спасибо.

— Завози поскорей гостей. «А я — Фосс!» Ха-ха, давай вези. «Ой, пье чумак, пье...» — неслось из машины.

— У Швыдкой рука легкая,— сказал Терешка, надевая картуз.— Привез ее, а за ней и пошла публика! Швыдкая ж приехала, знаете?

— Баграт все заведения знает. Вези Фосса ко мне! Каждый, душа мой, себя жалеет. «Духанщик — давай стаканчик». В станице работал. Я стаканчик брал, немножко отпивал, потом воды потихоньку наливал.

«Духанщик, почему градус не полный? Протокол надо!» Бедный духанщик сюды-туды: пожалуйста, бутылку. Не торговля, а слезы, душа мой. Тысячи плати, копейка клади.

— Да вы копейками втрое получаете.

— Когда в станице духан держал — вай-вай что делал. Атаман — семейство семь душ, писарь — семейство восемь душ. Атаман — семейство семь раз родился, семь раз крестился, семь раз именины делал. Писарь восемь раз. Считай, душа мой. Атаману на каждый раз ведро водки давай, четыре раза в год именины делать.

Мы ему говорим: закон такой нема — четыре раза в год именины. Я такую водку давал, к чертовой матери, что с одной бутылки самый крепкий урядник свалится. Придет домой, смотрит: на тыну горшки сушатся. «Не мешать! Басурманские чалмы рубаю! Я им покажу, как на мой тын садиться"!» А сейчас входит городовой с барышней: «В карты играют? За ширмой кто?» Именины не справляют. Ты два года назад на спор, за сто рублей, въехал в «Шато де флёр», а я каждому крючку бесплатно наливаю. Офицеры ко мне не ходят. Они в Панском куту гуляют.

— Да вот только что привез... — сказал Терешка, но сплетничать о происшествии счел неуместным.

Еще спал, додремывал на сырой заре город Екатеринодар. Пусты были железные скамейки на Красной, темны окна гостиниц, не грохали бельгийские трамваи. Все, кто между собой  дружил, ссорился, затягивал узлы связи, судился, думал на ночь о своем несчастье или удаче, кто гнал извозчиков в ателье, в магазины, на концерт, к больным родственникам или к любовницам, кто жил так хищно, что полагал, будто никогда не умрет, кто принял власть, ждал писем, наказания, кто положил в фундамент будущего дома золотую монету и кто протягивал у церкви руку за копейкой помощи,— все-все спали одиноким сном и друг другу не мешали.

Все они спят, ничего не ведая до утра, как будут не ведать когда-то вечно. Кроток ночью под небесами улей человеческий. Никому ничего не нужно.