Наш маленький Париж. Ненаписанные воспоминания

— Я не виновата, что дядя твой состарился раньше меня и бог раздавил его, да простится мне, как жабу камнем. Я вам не казачка.

— Какая вы злая, тетя Лиза.

— Да ну? Скажи на милость. Есть ли кто злее казаков?

Видно, поздние потомки Бурсаков унаследовали по женской линии слабость. Постаревший дядя, когда было невыносимо раздражение супруги, давно ему изменявшей, шел побеседовать за чайком к матери нынешнего наказного атамана Бабыча.

— Куркули,— обзывала тетушка кубанцев.— Иногороднего и за калитку не пустят.

Но Дему она любила, забрала его после смерти родителей из Каневской, воспитала и отдала ему в своем дворе флигель под вековым бурсаковским дубом.

— Так ты едешь со мной? — спрашивала она племянника несколько раз.

— С удовольствием, но дела в суде. Подождите еще недельку. — Я опоздаю в Москву.

— Надо же защитить казака. Оскорбил в лавке государя матерной бранью. И наказного атамана заодно: «Ездит по области, нанимает казаков за сто рублей, шоб они убивали бунтовщиков».

Между тем он еще дважды пытал Луку Костогрыза.

«На Челбасах Бурсаки земли имели, помните?»

«На Кирпилях, Бейсуге, на Челбасах не только офицер, но и рядовой казак имел тысячу овец, табун лошадей... Никого нема. Говорили ще, колы я в Петербурге за царем как нянька ходил, так никто их не знал, не знает и знать не будет — Бурсака, Головатого, Чепигу, Котляревского, кошевых наших. Время убило».

Ехал Дема в Каневскую и вспоминал с нежностью детство.

Далеко-далеко горбились три кургана; за теми курганами край света...

Неужели пройдет и его время? Детства уже нет.

«А чи правда,— спросит работник Скиба, приезжавший на кош от дяди по какому-то делу,— чи правда, паныч, шо у вас петухи, як у нас казаки, люльки с тютюном курят та табак нюхают?» — «Где?» — «И свиньи ходят не задом наперед, а передом назад?»

Скиба и встретил их с тетушкой у ворот большой хаты за церковной площадью, окнами на палочки камыша в речке Челбаске.

Тетушка несколько раз переспросила, нет ли мышей в кладовой.

— Табун пропадает, паныч... Барыня дала телеграмму, шоб я продал... Я и продал по сорок рублей. Я больше служить не буду, с барыней мне не сделать грошей. Не выпросишь, под расписку не дают. Все хвалят лошадей, барыне хоть бы шо. А худоба страдает. Ветер воду гонит, а она, несчастна, по брюхо в воду и пьет ту же грязь...