Наша навсегда

 — Каким образом мама… Почему вы расстались?

— Так меня взяли прямо на стреле, — пожимает плечами Большой, — над трупом мента. Со стволом, на котором были и мои пальцы, в том числе.

— Еще скажи, что не убивал, — усмехается Бешеный Лис.

— Да вот не скажу… — снова пожимает плечами Большой, — там, сам помнишь, чего было. Могла и моя пуля его достать… Я в отрицалово все равно, конечно. Но кто меня слушал? Радостно повесили все на свете и закрыли. А Лара… Она… Странная была. Закрытая очень, себе на уме. Моей жизни боялась и не одобряла.

Все плакала по ночам, что тоже вот так под пули попадет случайно, вместе со мной. Тогда… — он бросает на меня виноватый взгляд, — такое было часто. На улицах стреляли. Стволов много было, после Чечни же… Не церемонились, машины прошивали насквозь. Чтоб с гарантией. Потому все, кто в машине находился в тот момент, обычно тоже попадали. Девчонок полно так постреляли. Вот она и боялась… А тут меня приняли. Я через пацанов весточку ей передать, а они приехали ко мне на хату, а она пустая. Совсем. Ни бабла, а там нормально было, ни цацек. Ни Лары.

— То есть, ты считаешь, что она все вывезла? — уточняю я холодно. И нет, за маму не обижаюсь, это вполне в ее духе, но все же… Как не вяжется та счастливая, улыбчивая девочка с видео, с тем, что говорит сейчас Большой. И с той женщиной, что сейчас лежит, привязанная к кровати.

— Ну… вероятно… — пожимает плечами Большой, вздыхает, смотрит на чудом уцелевший коньяк на столике, — Лис, давай тяпнем, что ли. За встречу. Снова.

Хозяин дома кивает, сам разливает коньяк по бокалам, мужчины пьют.

Я понимаю, что эта пауза необходима, потому не вмешиваюсь. Пусть дух переведут.

— Но я не виню, — снова начинает Большой, — это все… Мне не жалко было. Цацки, тряпки, бабло… А вот то, что даже суда ждать не стала, сразу свалила… Не зря, значит, все время говорила, что не любит…

— Говорила? — эхом повторяю я."

"— Да, — кивает он, — а зачем жила? Ну… Я по молодости бешеный был, дурной. Хотел ее, забрал… Может, она недовольна была. Правда, потом, когда к себе привез и бабло стал давать, подобрела… А я и рад.

Думал, купил ее. А нихрена. Вы, женщины, странные существа, — тут он смотрит на меня, да так пронизывающе, что не по себе становится. Возраст в его глазах, опыт, несчастливый жизненный опыт. И усталость.

Боже, я не хочу, чтоб мой взгляд со временем сделался таким! И не хочу ничего подобного видеть в глазах своих любимых!

— Такие же, как и мужчины, — говорю я, — мы просто хотим, чтоб нас любили.