Наши предки

Время переосмысления нашей роли в историческом развитии, когда новые надежды и новые разочарования сменят друг друга. Несмотря ни на что, все шло к лучшему. Нужно было установить правильную связь между сознанием отдельного человека и ходом всеобщей истории.

В голове у меня уже давно крутился некий образ — образ мальчика, забравшегося на дерево. Ну, хорошо, забрался и что дальше? Он залезает на дерево и вступает в другой мир. Нет, лучше так: на дереве он встречается с удивительными, невероятными людьми.

Да-да: с одного дерева он перебирается на другое и так путешествует много дней; больше того — он больше не спускается на землю, он вообще отказывается слезать с деревьев и проводит на них всю жизнь. Была ли это просто история бегства от людей, общества, политики и так далее? Нет, это выглядело бы слишком избито. Интрига захватила меня лишь тогда, когда мой герой из обычного мизантропа, не желавшего ходить по земле как все люди, превратился в человека, цель жизни которого — делать людям добро. Он человек своего времени и принимает деятельное участие во всех областях жизни: от технических нововведений до местного управления и любовных похождений. Впрочем, он прекрасно понимает, что единственная для него возможность по-настоящему жить вместе с другими — это жить обособленно от других, упорно навязывая себе самому и другим свое неуемное своеобразие и одиночество — каждый час, каждое мгновение своей жизни. Таково призвание поэта, первооткрывателя, революционера.

Эпизод с испанцами, к примеру, был одним из немногих эпизодов, ясных для меня с самого начала: в нем обозначился разительный контраст между теми, кто оказался на деревьях лишь по необходимости (когда же она отпала, они спустились на землю), и «внутренним изгоем», изгоем по призванию, остающимся на деревьях, когда уже никаких внешних причин для этого нет.

Цельный человек, пока еще нечетко обрисованный мною в «Раздвоенном виконте», здесь, в «Бароне на дереве», проявился в образе героя, раскрывающегося во всей своей полноте и беззаветной самоотверженности.

В этом персонаже я столкнулся с чем-то совершенно для себя неожиданным: я воспринял его всерьез, поверил в него, отождествился с ним. К тому же в поисках минувшей эпохи, в которой можно было бы раскинуть вымышленную страну, сплошь заросшую деревьями, я уступил обаянию восемнадцатого века, периода невиданных перемен на рубеже веков.