Наследие Сири

— Сига, а этот человек, с которым я буду говорить завтра вечером, это тот самый северянин? — я укрыла нас шубой с головой, и шептала под ней, петь у меня больше нет сил, и голова начинает раскалываться.

— Да, это он, и еще несколько одрусов.

— Но он самый главный?

— Да, он все решает, а они просто задают вопросы. Местные, если вдруг тоже придумывают что-то новое, идут и просят встретиться с одрусами. Он всегда принимает сам.

Конечно, ведь местным одрусам доверять нельзя, потому что им страшно потерять свое место, а значит, до него могут не дойти самые жирные умы.

— Сига, как он выглядит, и пожалуйста, хоть примерно, вспомни, сколько зим назад он попал сюда.

— Он светловолосый, но бороду он бреет, у него светлые глаза, он высокий как ты, но он уже не молодой. Но всегда улыбается и смеется.

Конечно, улыбается, явно разбавляет дни вискарём, больше тут нечем развлечься, ну, еще швея, у которой теперь самомнение выше замка.

— Десять и может, еще пять зим, не меньше, правителю было два раза по десять зим, когда он пришел к нему, а сейчас правитель выбирает себе жену, значит больше трех раз по десять зим. — Сиги сводила брови, показывая, что пытается точнее вспомнить информацию, которую знает обрывочно от разных людей.

Мне нужна была тишина и кофе. Сига отправилась в кухню, а я обследовала комнату, нашла дверь, за которой стояло ведро — здравствуй средневековье.

"Девушку я не отпустила, и если ее спросят, сказала отвечать, мол я всю ночь не спала, и просила ее то принести кофе, то воды. В общем, мол, северянка почувствовала кайф от такой-то роскоши, и вошла в роль хозяйки жизни. Я положила ее под одеяло, и сказала, что под утро разбужу, чтобы еще задать вопросы. Она засопела через минуту. Я подложила в камин дров, погасила свечи, и села с кофейником и стеклянной чашкой на шкуры возле камина.

Примерно пятнадцать лет назад, говоришь? Хм. Севар в молодости жили в торфяных избушках, просто в сложенных из слоев торфа домиках с крышей из дерна. Они жили только овцами, и есть их не торопились, потому что шерсть была практически единственной обменной монетой. Овцы жили с ними в доме.