— Сашуль, смотри, какой чудный набросок! Вчера в Володиных залежах нашла.
Галина Васильевна была благодарна Вере, что та доверила ей разобрать архив Иваницкого. Отдала в полное ее распоряжение эту мастерскую, просторную комнату, уставленную подрамниками, мольбертами, скульптурными композициями художника. «Как она органично вписалась в этот интерьер. Хоть картину с нее пиши», — в который раз отметила Саша.
По лицу дочери Галина Васильевна поняла: что-то произошло, но, не решаясь спросить, оттягивала неприятное, продолжала работать, не выпуская из рук подрамника.
Вдохновенно, с жаром истинного знатока стала объяснять дочери:
— Смотри, как изменилась его манера к концу шестидесятых! Штрих стал менее заметным… мазки — длиннее и тоньше… Цветовые пятна — определеннее! И в то же время сложнее… — Она осеклась на полуслове и испытующе посмотрела на дочь. — Что у тебя с рукой?
— Ерунда, — Саша отняла от пальца платок с пятнами крови, — всего лишь кровь. — А вот здесь, мама, — она вынула из сумочки свернутый в трубочку «Утренний курьер» — те, кто жаждет нашей кровушки.
— Вот где мазки так мазки. Дли-и-инные… — Саша протянула газету матери, — и сложные пятна… Пятна грязи!
Галина Васильевна сняла перчатки и взяла газету.
— Ой, дочка, ничего не вижу.
— Ты очки забыла надеть.
— И правда. — Галина Васильевна нервно надела очки, которые висели на цепочке у нее на шее, и вся ушла в статью.
— Мамуль, ты только не волнуйся! — взмолилась Саша. — О тебе единственной здесь — в самых превосходных степенях!
— Зато о тебе бог весть что… Боже мой, какие перлы! Нет, Володя так не мог… Это измышления какого-то мерзавца!
— Мама, а ведь, признайся, здесь много правды… — грустно выдохнула Саша.
— Зря я сняла перчатки! Теперь не отмоешься… — Галина Васильевна брезгливо швырнула газету в сторону. «Утренний курьер» отлетел в угол мастерской. — Откуда это у тебя? Сама купила или…
— Или… Я таких газет не читаю, ты знаешь. Но, как ты говоришь, мир не без добрых людей.
— Это отец твой так говорил.
— Не все ли равно кто, главное — все сходится: доставили прямо на работу. Мои гнесинские от любопытства на уши встали.
— Я его знаю? — Галина Васильевна выпрямила спину, подобралась, всем видом показывая, что стоически выдержит правду, какой бы горькой она ни была.
— Еще бы! Зятек твой бывший.
— Каков мерзавец!
— Пришел клянчить. Хоть что-нибудь из папиного наследства. Когда понял, что не дождется, разыграл бездарную сцену, как он унижен, как оскорблен.
