Иван Иванович прикрыл глаза, а после тяжко вздохнул и выдохнул, открыв глаза, начал говорить:
— Отец знал, Петр наверняка ему рассказал. После того как Василий Владимирович Старицкий умер на пиру, отец ездил в Старицу, вернулся он оттуда уже другим. Он боялся и сильно боялся. Запретил говорить и спрашивать о Софьюшке. Мишка же, брат мой начал донимать отца, так тот его всего исхлестал, так что тот три дня подняться не мог. Боялся он, видимо, что царь прознает о случившемся. Как я думаю, смерть Василия была неспроста, он здоров был! Вот отец и боялся, зубами в первый год каждую ночь скрипел.
Мы и забыли, не вспоминали, хотя один раз отец приезжал к вам, к бабке твоей Софье. О чем говорили, того я не ведаю. Он не сказывал, а я и не спрашивал. Коли всплыло бы это, нам не жить. Всех бы вырезали. Как за то, что случилось, как и за то, что умолчали и скрыли. Ты жив, отец твой жил. Стоит ли нас винить, что мы молчали⁈ Что ты хочешь еще услышать, Андрей Володимирович? — ожег Иван меня взглядом, в котором смешались страх, злость и мольба.
«Жизнь не всегда простая. А за то, что влезли в царевы дела, да еще так, действительно всех могли вырезать, али в монастырь упрятать, али еще чего», — промелькнуло у меня в голове.
В горле пересохло, я налил себе меда и тут же осушил.
Иван же сидел с опущенной головой.
— Страх отца твоего понимаю, и чем могло все обернулось, — слова давались мне тяжело.
Я действительно понимал, и тут надо было или гнать взашей, строя из себя обиженного подростка, или принять и простить.
Вот только произошедшее предательством или чем-то подобным назвать нельзя. Боялся брат прадеда, вот и ответ на все вопросы. Страх есть сейчас и будет потом, да и страх не за себя, а за семью, это тяжело.
— Иван Матвеевич, налей меду родичу! — принял я решение, и Григорьевич тут же налил Ивановичу меда в кубок и передал.
— Благодарю, Андрей Володимирович, — то ли прошептал, то ли прохрипел Иван Иванович и осушил кубок.
Я сидел и разглядывал обоих, прикидывая, как быть.
«Отношения надо налаживать, какие-никакие, а родичи.
Да и не только с этими обоими, а со всей семьей. Да и не нужны мне эти двое здесь сейчас. Подумать надо, можно ли их к некоторым своим будущим делам привлечь и стоит ли вообще. А то вдруг большинство из них, как Нагой, бестолочи», — летели у меня мысли в голове.
— Вот письмо царю нашему Дмитрию Иоанновичу, — передал я грамоту Ивану Григорьевичу. — Сегодня отправляйтесь, не задерживайтесь.
— Да, княже, — кивнул младший Волынский.
