И когда за поворотом вижу надпись «Реанимация новорожденных», выдыхаю с таким облегчением, что даже частота стука сердца сокращается.
– Все, – кивает мне медсестра и, воровато оглядываясь по сторонам, разворачивается, – мне нельзя было тебя приводить, девочка, дальше сама разберешься.
Я гляжу ей вслед с недоумением. Почему нельзя? Что за правила такие варварские? Или это был приказ Шамиля? Если да, то я даже не удивлюсь. От него можно ожидать всего, что угодно. Собираюсь с силами и ковыляю дальше. И как только вижу желанные боксы, как вдруг открывается дверь справа.
И оттуда выходит девушка со знакомым лицом.
– Вы куда? – истерично орет та медсестра, что делает мне уколы, – вам нельзя вставать, немедленно возвращайтесь в палату, девушка!
– Я к своей дочери! – цежу сквозь зубы, раздраженная на всех за то, что препятствуют моей нужде.
– Вы ослаблены, – чуть мягче говорит она, – сейчас я подвезу коляску. Если Вы снова потеряете сознание, то мне не поздоровится…
И замолкает, глядя на меня испуганными глазами, словно сболтнула лишнее.
Не успеваю ничего спросить у нее, как в поле моего зрения появляется Галаев. Лицо у него суровое, брови хмуро сведены на лбу.
– Я о ней позабочусь, – резко бросает работнице в халате, она лишь сглатывает и кивает, поспешно при этом ретируясь.
– Ты купил больницу? – усмехаюсь, обходя его и двигаясь к желанному стеклу.
– Пока нет, – отвечает он лаконично.
И это его «пока» наводит меня на определенные мысли.
– Всех не купишь, – говорю просто так, без злого умысла, но звучит двусмысленно, словно я намекаю на себя.
Но я не поправляю слова. Что сказано, то сказано. Тем более я права, меня ему тоже не удастся купить. Я кладу ладонь на стекло и смотрю на детей, надеясь, что материнское сердце подскажет мне, кто из этих младенцев – мой. Всхлипываю, судорожно высматривая всех, но с испугом понимаю, что не знаю. Сердце от безумного разочарования начинает колотиться резче и быстрее, я даже утыкаюсь носом в прозрачное стекло, чуть ли не плашмя. На мое плечо падает мужская рука, сжимает.
– Наша лежит в… – начинает он, но договорить не успевает.
– Шамиль? – раздается сзади мужской голос.
Чужой незнакомый тон, словно выражает всю степень недоумения, с нотками претензии к Галаеву. Взгляд последнего, когда он поднимает голову и смотрит на окликнувшего его, меняется за секунду. От слегка раздраженного до взбешенного. И почему мне кажется, что внутри его тлеет легкий страх?
* * *Шамиль"
"Передо мной стоит Фархат, отец Мадины.
