Наследник для чемпиона

— Это кто перспективнее? — не хочу ощетиниваться, но по правде, от такой неожиданной оплеухи шкуру сходу натягивает. — Ты, что ли?

— Да хоть бы и я! — выпаливает Птенцов после непродолжительного колебания. — Даже Николай Петрович всегда говорил, что у меня удар жестче.

Не в моих правилах что-то кому-то на словах доказывать и вспоминать, кто сколько тренировок проебал и втоптал бухла. А на эмоциях, тем более, не стоит этого делать.

— Понятно, — все, что я говорю на оглушающее заявление лучшего друга. Бывшего лучшего друга.

— Полина дома?

— А тебе зачем? — удивляется Артур.

Как присматривать за ней, до дома провожать и довозить — это — пожалуйста. В прошлом году она с воспалением в больнице лежала, и то несколько раз меня командировал с передачками. А тут смотрит, выкатив глаза, будто она мне вообще никто.

— Попрощаться хочу. Раз тебя заело, может, хоть она за меня порадуется.

Кажется, эти слова пробивают толстую шкуру Артура. То ли стыдно ему становится, то ли совестно. На роже пятна расползаются, и взгляд отводит.

Но и тут быстро обратно сопли наматывает.

— Спит она, — бросает так же недовольно. — Если ты не заметил, еще утро, все нормальные люди после новогодней ночи отдыхают.

— Я все равно зайду, — говорю и направляюсь в комнату Птички.

— Какого хрена…

Артур нагоняет меня практически у двери. Я стучусь и сразу же вхожу, он вваливается следом.

— Ты не видишь, она в кровати!

— Все нормально, — Полина резко садится и, стремительно краснея, натягивает поверх пижамы халат.

А я будто удар под дых получаю, просто потому что смотрю на нее. — Что-то случилось? — теперь она бледнеет и, как мне кажется, начинает волноваться о том, что я выдам что-нибудь обличающее.

— Случилось. Я улетаю, — сообщаю, дождавшись, когда она поднимется с кровати. Не хочу думать о том, что было ночью. Воспоминания еще слишком яркие, и ощущения сходу рубят такие, будто все заново в реале проживаю. — Попрощаться зашел.

Говорю ей это, и сердце сжимается. Забываю о том, что Артур рядом стоит.

С трудом делаю вдох, когда замечаю в глазах Птички слезы.

— Позвонили, да? В Америку? — уточняет она. Я ничего сказать не могу. Только киваю, а она продолжает тарахтеть: — Прямо сейчас улетаешь? Какая радость! Правда, я за тебя очень рада! Будем теперь по телевизору на тебя смотреть. Скажи, Артур? Круто же!

Друг, конечно, ее радости не разделяет. Бросает какую-то тупую отмазку о хреновом самочувствии и выходит.

Наконец, мы остаемся с Полиной одни.