Наследник для чемпиона

44

Птичка

— У меня круто получается!

После тренировки уже час прошел, а Миша никак не нарадуется своим первым боксерским перчаткам. Мы с Тимуром неторопливо бредем вдоль океана, сын же то и дело забегает подальше и быстро шагает к нам задом наперед.

— Правда, пап?

— Правда, сын, — низкий, чуточку хрипловатый голос Тихомирова сейчас звучит с какой-то особой теплотой. И смотрит он на нашего малыша так, что у меня сердце сжимается. — Правда.

Миша, вполне очевидно, тоже видит и чувствует это исключительное отношение со стороны отца.

Улыбается еще шире мой сынок. Щечки краснеют от удовольствия. Глазки светятся восторгом.

— Я тебя люблю, папочка, — говорит это так просто и так искренне, а мы с Тимуром оба застываем без движения и не знаем, как реагировать.

Вижу, как это признание пробирает Медведя. Он слегка морщится, взволнованно сглатывает, сжимает губы и тянет носом воздух с таким выражением лица, словно испытывает физическую боль. Справляется, а я не могу. Именно из-за его реакций меня пробивает дрожь.

Глаза слезятся. Приходится усиленно моргать, чтобы побороть эту слабость.

— А я тебя, сын.

И тут сразу понятно, что говорит Тихомиров искренне. Не просто возвращает признание, он выдыхает эти чувства. В своей сдержанной, немножко специфической манере, но выдает на выдохе. Я бы так не смогла, наверное. В его ситуации… Мне привычно говорить подобные слова Мише, но я им научилась еще во время беременности. С Тимуром же понятно, что ни ему подобных признаний не делали, ни он сам.

Помня его семью — неудивительно.

Знаю, что жалость — не самое хорошее чувство, но это чувство буквально кроит мое сердце на куски. И едва мне удается побороть эти переживания и совладать с эмоциями, как Миша ошеломляет следующим вопросом:

— Мам, а ты папу любишь?

Теперь, в эту секунду, под взглядами двух самых дорогих мне людей кажется, что один из них меня убил. Нет, оба. Потому что Миша задал этот оглушающий вопрос, а Тихомиров… Он поворачивается ко мне. Смотрит на меня так, будто душу вынимает.

И выглядит при этом каким-то непривычно уязвимым, словно от моего ответа зависит его жизнь.

Я ни слова выговорить не могу. Понимаю, что должна как-то отреагировать, но у меня ничего не получается. Это самая сложная ситуация, в которой я когда-либо оказывалась. Тимур сжимает челюсти и, очевидно, решает помочь мне из нее выйти.

— Мне пора, — сообщает тоном, лишенным каких-либо эмоций. — Увидимся за ужином, — последнее скорее сыну, чем мне.