Мы все заинтересованы в дружественной и рабочей атмосфере.
– Да-да… я вас поняла. До свидания.
Трубка едва не выпадает из рук.
Я откидываюсь на стуле, пытаясь справиться с бьющимся сердцем. Так разнервничалась, что даже ладони вспотели. И душа теперь не на месте.
Но почему я вообще переживаю об этом? Подумаешь – Дима, подумаешь – Жаров. Дим в нашем городе как собак нерезаных, всех возрастов, да и фамилия не такая уж редкая. С чего я решила, что это тот самый?
И все равно не могу успокоиться.
Ночью почти не сплю, ворочаюсь. Дергаюсь от малейшего звука. За завтраком собираю волю в кулак и объявляю маме, что иду на очередное собеседование.
– Сколько уже можно ноги топтать? – ворчит она, нарезая пирог. – Лучше бы с мужем поговорила!
– Мама, опять?
– А что опять? – бросает на меня недовольный взгляд. – Да, опять! Я мать твоя и за тебя беспокоюсь. Ну Мариночка, солнышко мое!
Она садится рядом со мной, обнимает за плечи и, ломя мое слабое сопротивление, прижимает к своей широкой груди.
– Я же мать твоя! Я знаю, как тебе будет лучше. Послушайся меня, помирись с Толиком. У ребенка должен быть отец. И потом…
Я напрягаюсь, но терплю. Не хочу отталкивать маму. Все же она мой единственный родной человек.
– Кому ты нужна с ребенком?
От этих слов все внутри замирает. И так неприятно, так горько становится.
– Тебе не нужна? – спрашиваю мертвым тоном.
– Что? – она удивленно моргает. – Конечно, нужна. Но я о мужчинах говорю! Или таки будешь мать-одиночка до старости жить?
– А почему бы и нет? Замуж я уже сходила, нет там ничего интересного.
Теперь буду сама.
– Ох, дура ты, Маринка! Сама не знаешь, что мелешь! – мать беззлобно отталкивает меня. – Дал же бог доченьку! Красоты ей щедро отмерил, а мозгов – пожалел!
– Все, мама, – я поднимаюсь.
– Ты хоть Толику про ребенка сказала? – летит мне вслед. – Он же отец! Он имеет право знать!
– Нет, – бросаю, не оборачиваясь. – И ты ничего ему не говори.
Не буду ей говорить, что, возможно, беременна от другого.
А то ее удар хватит. Это ведь Толику можно гулять, он мужчина, ему сама природа позволила. А нам, женщинам – ни-ни, до самой смерти надо верность хранить.
Сбежав от нотаций мамы, закрываюсь в своей комнате. Наношу неброский макияж: никакого тона и пудры. Немного туши, чтобы выделить светлые ресницы, и матовая помада бежевого цвета. Губы у меня полные от природы, так что красить нужно очень аккуратно.
