Игра в непонятки не удается.
Опять смотрю в сторону черной увесистой сумки, в которую понапихано все, что только можно.
— У тебя и дома, небось, этого добра хватает. Разводилово квартирантов часто раскручиваете?
— Я не понимаю, о чем вы говорите! Я сейчас милицию вызову, — повторяет заученно бабка, упирается.
Заело пластинку, нужно менять.
— Я это уже слышал. В полиции работает ваш родственничек. Предположу, что пропажу в квартире спишут на квартиранта и человек в погонах придет в данном случае к Полине с обвинением в расхищении чужого имущества.
Но намекнет, что можно будет замять дело, если заплатить блюстителю правопорядка нехилую сумму. Иначе тюрьма. Я прав?
По мере моих слов бабка оседает. Упирается задом в подоконник, бледнеет и блеклыми губами, наконец, спрашивает:
— Откуда вы знаете?!
Вот и все. Теперь понимаю, что прав на все сто.
— Вы кто?! Если у Борьки с вами проблемы, то я с этим прохвостом дел не имею! Все через Алевтину! Он — ее зять! Не мой! Я вообще ничего не делала! Меня просили тут просто прибрать…
— Да-да, прибрать и унести к себе.
Забить до отказа сумку этой херью. Спрятать. И если что, нужные показания дать. Если вдруг жилец откажется платить.
Бабка бледнеет.
— Послушайте, если у вас проблемы с Борей, то я правда ни при чем. Если он вам откат должен, то…
— Так как вас по имени-отчеству? Все же к человеку старшего поколения нужно с уважением, — цежу иронично.
— Марта Фоминична я.
— Хорошо, Марта Фоминична. Мне ваша серая квартира на… не уперлась.
Кого и как вы разводили, тоже не парит. Но сегодня ваша конторка не с тем человеком сыграла. Если я вдруг хоть краем уха услышу, что против Журавлевой Полины накатана заява…
— Нет-нет… Ничего не будет!
— Дай договорить, Марта Фоминична. Еще хоть раз подобная афера будет сыграна с любым другим жильцом, отожму обе квартиры. И эту, и ту, в которой ворованное постоянно прячешь. А мент ваш сядет. Будет видеть небо в решеточку с внутренней стороны. Я все ясно изложил?!
Бабка бегает глазами по пространству, зеленеет и за сердце хватается.
— Имитировать сердечный приступ тоже не стоит. Не поведусь. И уж в скорою звонить также не стану.
Бабка начинает трястись все сильнее. Жалости нет. Нагибать людей уметь надо.
— Вы страшный человек… страшный… — начинает повизгивать, — кроме этого суда есть еще и высший! В аду такие, как вы…
— Захлопнись, — убедившись, что дошло, продолжаю: — А теперь. Ты, кошелка старая, скажешь мне все, что знаешь о Полине.
