И только одна мысль сидела в голове: «прекратите это, убейте меня». Но боль не прекращалась, эта пытка, казалось, будет длиться вечно. Лицо, живот и рука превратились в сплошной болевой ком, тела больше не существовало, осталась лишь боль — всеобъемлющая и бесконечная, словно небо перед глазами.
* * *Как же болела башка! День сегодня не задался с самого утра. Вначале — дурацкий сон, в котором м меня сперва хоронили, а я лежал в гробу и ничего не мог сделать, а потом оказался на поле боя в тот момент, когда очнулся после ранения.
Воспоминание было столь живым, что проснувшись, я вскочил и долго смотрел на свой живот, думая, что кишки до сих пор вываливаются наружу.
После завтрака разболелась голова, и тренировка сегодня давалась труднее обычного, особенно ментальная работа. Я выпил таблетку, стало полегче, но во второй половине дня на пути в Старую Руссу, опять накрыло.
Я сидел, откинувшись на спинку эргономического водительского кресла, и лениво смотрел на серую полосу дороги и едущие впереди машины.
Автопилот вёз меня к пункту назначения. Домчали быстро. Порой до Новгорода вечером было дольше добираться, а тут какой-то час — и я в Старой Руссе. Однако скоро халява закончится: в жилой зоне движение станет плотнее, придётся самому браться за руль, а мне с трудом представлялось, как вести машину, когда башка трещит по швам.
Но вот начали попадаться первые светофоры, машин стало больше, и я переключился на ручное управление. Это оказалось не так страшно, как представлялось, и всё же концентрироваться на дороге было трудновато.
Эта неделя выдалась насыщенной. В понедельник я сделал предложение Ире, во вторник ужинал с Лядовым, в среду и четверг были ещё две встречи, а сегодня я ехал в Старую Руссу, чтобы поговорить с человеком из НИИ. Завтра и послезавтра меня ждали свидания с обеими кандидатками на роль моей невесты, а в понедельник — семейное собрание и раздел имущества. Если же учесть, что каждый день с восьми утра до примерно двух часов дня я занимался тренировками, было не удивительно, что от таких нагрузок головные боли стали усиливаться.
Как и советовал Николай, дать интервью я не согласился. Сказал, что слишком тяжело вспоминать прошедшие события и не хочу говорить о них на камеру, так что Лядов ушёл ни с чем. Мы с ним долго разглагольствовали про войну. Я осторожно попытался выяснить, известно ли ему что-то о заговоре, но никакой конкретики в ответ не услышал — только общие слова. В целом, его рассуждения мне казались правильными.
