И последи, чтоб стол поминальный небедный был, об упокоении сам условлюсь, — в руку Хлюду лег кошель с монетами. — Что останется — парню отдай, не чини ему обиды. Без того натерпелся. Отцу ни слова не говори. Пусть спокойно век доживает.
Посадник понятливо кивнул и убирал кошель.
— По совести сделаю, Строкович, не держи за душой. Как скажешь, так и будет.
Тамир благодарно кивнул:
— Хвала.
— Мира в пути.
— Мира в дому.
На том и разошлись.
Посадник только подумал про себя, что Строк на старости-то лет, видать, совсем из ума видать выжил.
Уж и скаженному ясно: не будет кодун с опарой возиться, когда от Ходящих роздыху нет. Чуть не целые веси пропадают, а Строк все одно — о караваях своих печалится!
Забравшись на лошадь, Хлюд отправился домой, гадая, как так вышло, что толстомясый добродушный и бесхитростный сын старого пекаря переродился в Цитадели в этакого мужа, которого со Строком даже в дальнем родстве не заподозришь. Эх, этого бы чернеца-молодца да засватать бы за молодшую дочку — была б за ним дура-девка как за каменной стеной: и сыта, и в довольстве, и под приглядом.
А еще среди этих дум, нет-нет, а вспоминалась посаднику жена, и хотелось взгреть сварливую бабу, за то, что заставила напялить новые сапоги.
***
Едва не до темноты Тамир просидел у сторожевиков.
В городе он застал двоих. Еля — выученика Дарена да Стеха — выученика Лашты. Парой лет раньше они покинули Цитадель, и с той поры там не появлялись, передавая оброчные деньги с оказиями.
Целителя из тройки колдун не застал, Нияд — выуч Русты уехал по окрестным весям договариваться с травниками, чтобы заготовили сушеницы.
До вечера бывшие послушники Крепости проговорили, делясь новостями — кто как доучился, кого куда отправили, появились ли новые креффы, не погиб ли кто из нынешних, нет ли вестей с дальних городов, где особенно неспокойно.
— У нас этой зимой оборотней откуда-то поналезло — без счету. Чуть не через стены перепрыгивали, — говорил Ель в сердцах.
— И покойника ныне, пока отчитаешь, чуть не всю кровь с себя сольешь, — кивал Стех.
— Иной день и по три раза заговор проговариваешь и резами все исчертишь, а он, глядь, поднялся через пару суток, проклятый.
— Мать мою ты отчитывал? — спросил глухо Тамир.
— Я? Неужто не так что?
Обережник покачал головой:
— На совесть все сделал, я бы лучше не смог.
— Ты бы… — усмехнулся мужчина. — Да ты, умей Дар видеть, повыше Донатоса бы сидел в креффате."
"— Хорошо, что не умею, — усмехнулся Тамир.
