— Врешь!
— Да чтоб мне пусто было! — поклялась она. — Пришел в избу и ну кидаться.
— Че ж не задрал вас?
— А я за батей выскочить успела.
— Похоронили?
— Дык! А хочешь я тебе пирожка дам? — безо всякого перехода спросила она. — С брусникой.
— Хочу.
— Сейчас! — и она убежала в дом.
Пирог оказался сладким. Ярец жевал его, прикрыв глаза. Он давно не кормил человеческое тело обычной едой. Хватало того, что съедал волком. Уже и забыл, что пироги бывают вкусными…
— Хочешь, я тебя в лес сведу? — повернулся он к девочке, вытирая сладкие пальцы о штаны.
— Плотину бобровую покажу?
— А далеко?
— Не-е-е… Версты четыре.
— Мама не пустит.
— А ты не говори.
— Дык, увидит. А ежели солнце встанет?
— Не встанет. Успеем.
Она нерешительно потопталась, а потом проказливо улыбнулась:
— Пойдем.
***
Клесх лежал, незряче глядя в темноту и слушая ровное дыхание жены. Дарина крепко спала, прижавшись к нему мягким нагим телом. Узкая ладонь лежала у обережника на груди, и он задумчиво поглаживал тонкие пальцы.
Майрико мертва. Она никогда больше не постучится в его дверь, не будет сидеть, скрестив ноги, на потрепанной волчьей шкуре в покое Главы… Ее силуэт не мелькнет в окне Башни целителей, а голос более не разнесется под каменными сводами Крепости.
Ее нет.
Навсегда.
Это новое непривычное знание не будило в душе Клесха ни печали, ни тоски. В голове воцарилась пустота, мысли разбежались, как тараканы, и он лежал, слепо вглядываясь в полумрак.
Он уже однажды потерял Майрико — когда они прощались во дворе Цитадели перед долгой пятилетней разлукой.
В тот день было больно. Глухое отчаяние прихватывало за ребра, воздух комками застревал в горле, а сердце, то грохотало, будто хотело выпрыгнуть, то, вдруг, осаживалось и едва трепыхалось. Тогда Майрико была жива. Но он испытывал такую боль, словно потерял ее безвозвратно, а вместе с ней и половину себя. А сейчас лекарка мертва. По-настоящему. И ему… все равно?
Но если бы умерла не Майрико, а Дарина?
Крефф вновь прислушался к себе, уткнулся носом в макушку спящей.
Ее волосы пахли мыльным корнем и еще были слегка влажными.
Дарина… Он никогда не был к ней нежен. Не подкарауливал, чтобы защекотать, а потом неловко отдать порядком измявшийся за пазухой первоцвет. Он не выменивал ей пряников у заезжих купцов, не покупал костяных гребешков, не дрался за нее, не любил с неудержимым голодом в каком-нибудь пыльном закутке просто потому, что дойти до покойчика было выше всяких сил.
