Парня он понимал, но освободить его без дозволения отца не мог.
— Тут я тебе не помощник. Да и с чего бы?
— Я тебе дело скажу. Все, как есть. А ты… сделай так, чтобы с сестрой нас вызволить из-под ярма. Ты ж Глава. Тебе все по силам! — он говорил с жаром, видя в Клесхе единственную свою надежду.
— Объясняй свое дело. А я подумаю, можно ли тебе помочь, — обережник помолчал мгновение и добавил: — И стоит ли.
— Я знаю, отец десятину не полную уплатил. Часть добра утаил. Могу сказать, где.
Мужчина нахмурился.
— Где же?
— Я в клети сплю, которая рядом с коровником, — начал рассказывать парень.
— Отец ко мне под вечер подошел, да и в дом отослал, де, холодно, как бы не застудился. Да только какой холод, коли я до первого снега там ночую? А тут… ну и утресь я пришел, гляжу, а пол-то перебран. Доски вскрывали. Кто не знает, не заметит, да только мне каждая доска, как родная. Сразу увидал. А ночью я осторожно одну половицу-то отжал, приподнял, глядь, а там в подполье — бочки, тюки… Долгонько они там не пролежат — сыро.
А несколько седмиц перетомятся…
Крефф усмехнулся.
— Вот оно как… говорил же — не все посадник на двор привез… — протянул Клесх.
— Господине, — подсел к нему ближе парень. — Спаси из-под ярма. Я тебе жизнь вручаю. Узнает Растей Долгенич — шкуру спустит…
— Верю. Я б тоже спустил…
Парень побелел.
— Да не дрожи. Придумаю что-нибудь. Сестре твоей сколько?
— Как мне. Восемнадцать весен.
— Ясно. Один ты у отца робич-то?
— Один…
— Иди покуда. Подумать надо. Нет, стой. Звать как тебя?
— Уруп, — буркнул тот.
***
Растей Долгенич растекался сладким медом. Слова меж собой сплетал — поучиться. Такую вязь вывязывал — заслушаешься. Клесх кивал боярскому сходу, делая вид, будто сладкие речи ему приятны. Посадник душой воспрянул. Он-то боялся увидеть цепкого и злобного мужика, а приехал молодой, на лесть податливый. С таким дело сладится! Про себя же гадал, чем сноведской голова не угодил обережнику, нешто не мог красно говорить?
И, держа в уме, печальную кончину сноведчанина, Растей заливался соловьем.
Обережник с довольным видом кивал, обрадованный, видать, тому, что хоть здесь ему не чинят препон и к приезду уже все собрали без роптаний. В душе свет Долгенич только диву давался глупости иных посадников и старост — к чему перечить, зачем супротив воли идти. Кивай, да соглашайся. Ан делай по-своему.
— По сердцу мне, что в Радокши с понятием подошли к наказу Главы. Видел, видел, как расстарались вы. Добра немало собрали.
