Он помнил, как нашел ее, лежащую в траве, мокрую от росы. Как смотрели в небо широко распахнутые глаза и не слепли от солнца. Он попытался взять ее на руки, но она оказалась такой тяжелой, что у него не хватило сил поднять. Он гладил ее по волосам, смотрел в тонкое белое лицо, и в этот миг из приоткрытого рта дочери выполз муравей.
Вот тогда Дивен, наконец, осознал, что это не сон, не горячечный бред — правда. И согнулся под грузом потери, забыв о том, что на него смотрят. Мужчина глухо рыдал, прижимая к груди свое дитя, и безуспешно пытался встать.
Мирег стиснул его плечо.
— Будет…
Но он не мог успокоиться. Кое-как поднялся, а по лицу катились и катились слезы.
Кто сказал, будто в Лебяжьих Переходах безопасно, будто здесь можно укрыться и жить спокойно? Нигде не будет покоя тому, кто обречен на скитания. Нет такого места на земле.
— Дивен… — Зван шагнул к нему. — Давай, я ее понесу?
Он медленно покачал головой:
Пошел вперед, словно в каком-то полусне. А она лежала у него на руках такая маленькая и такая тяжелая, с застывшим личиком и приоткрытым ртом.
Когда добрались до Пещер, он уже смог совладать с собой. С собой, но не с горем, которое черной пустотой затопило душу.
Дивен был единственным из Осененных стаи, потерявшим в эту ночь ребенка. Родители Стени, Желана и Млени не могли выйти на дневной свет. Они еще жили надеждой, что Ярец окажется единственным погибшим, еще не знали страшной правды…"
"Серый шел следом за мужчинами. Именно его чуткий нюх помог им отыскать детей быстрее, нежели это могло случиться.
Возле входа в Пещеры волколак перекинулся и сказал:
— Мне горька ваша потеря.
Дивен повернулся:
— Уйди.
Оборотень в ответ с пониманием кивнул.
Детей похоронили в овраге. Горе выпило силу, высушило души, но нельзя долго скорбеть и предаваться отчаянию — не выживет стая. И вот Осененные Лебяжьих Переходов собрались после погребальной тризны в доме Звана. Дивена звать не хотели, но он пошел сам. А теперь седел молча, будто окаменевший.
— Так что делать будем? — негромко спросил Новик.
Он был в стае Звана уже много лет и за эти годы заслужил славу ровного нравом и мудрого суждениями мужчины.
— Я не верю Серому, — вдруг глухо отозвался Дивен. — Злобы в нем много. И рожа больно хитрая.
— Мне он тоже не по сердцу, — отозвался эхом Мирег. — Чего дети туда с его волчонком подались?
— Потому и подались, что дети, — ответил Ставр. — А то ты себя не помнишь…
— Я-то помню. Но они сроду из Пещер не бегали.
