Чтобы не убить на глазах у всех. Про себя же решил: если совсем допечет, то рука не дрогнет.
***
Два дня падал снег. Не тот первый, что, ложась на чуть мерзлую землю, через пару оборотов тает, а тот, который толстым покрывалом прячет мир до весны. Через неделю, глядишь, наладят санный путь и снова потянутся в Цитадель люди. Наполнится старая крепость шумом и гомоном.
А пока царит тишина, только слышно как на ратном дворе стучат деревянные мечи, да покрикивает Ольст, гоняя своих подлетков. Донатос глубоко вдохнул морозный воздух и замер, наслаждаясь.
— Свет мой ясный!
Тьфу ты, пропасть! Обережник подавил неотвязное желание вжать голову в плечи и убежать обратно в башню.
— Чего тебе?
— Ты посмотри красота-то какая! — дурочка счастливо улыбалась и ловила покрасневшими от мороза ладонями снежинки. — А в лесу-то, поди, нынче…
— В лесу, говоришь? — ухмыльнулся колдун. — Ну да, ты ж с волками жила. Поди, заскучала, хочешь родню навестить?
— Ты гулять меня никак зовешь? — всплеснула руками скаженная.
Обережник смерил ее тяжелым взглядом и кивнул.
— Ой, — засмеялась девка. — Ты погоди, погоди, родненький, я мигом соберусь!
Светла крутанулась волчком и со всех ног бросилась в крепость.
""Вот и случай, — мрачно думал Донатос, меряя шагами двор. — Заведу ее в лес и там оставлю. Надоела. А Нэду скажу — потерялась да не нашлась. Убежала. Что там у дур в голове — поди разберись"".
— Пойду, погляжу, нет ли следов окрест, — буркнул крефф подошедшему Русте.
Тот пожал плечами, мол, ступай, коли охота.
— Свет ты мой ясный, заждался, поди? — к стоящим мужчинам подбежала блаженная.
Увидев ее, Руста громко захохотал и согнулся пополам. Его трясло и шатало, а глаза слезились от смеха. Лекарь не без труда совладал с собой и сквозь одышку вымолвил:
— Эк, она для тебя принарядилась. Как бы все вороны от смеха с веток не попадали.
Донатос с тоской оглядел улыбающуюся дуреху. Она и вправду разоделась. Поверх тулупчика накинула залатанный платок, вместо опояска стянула стан полоской холстины, на концы которой привязала обломок расписной деревянной ложки и шишку.
Рукавицы — одна огромная мужская, другая женская, но с дыркой на пальце — были вышиты неровными стежками и, видать, нарочно береглись на выход. А сапожки украшали веревки с бусинами. Да еще и брови, бестолочь, не иначе углем подрисовала или помог кто, добрый. Знать бы кто — руки оторвать.
— Краса ненаглядная, — сказал наузник и, не оборачиваясь, пошел к воротам.
