Если нет — обратится. Чаще те, кого так обратили, становятся дикими. Навроде упырей. Безмозглыми. Живут одной повадкой и голодом. Рядом же нет вожака, который научит, даст войти в разум.
— А если вожак есть?
Пленник горько улыбнулся.
— Научит всему. К тому же хороший вожак кормится, не убивая. Если, когда пьешь, отпустить Дар, человек не обернется. Все не так, как ты думаешь. Я ни разу не убивал людей. Мой вожак тоже. Первый раз, когда я охотился, он был рядом, чтобы… ну… чтобы я не потерял рассудок, не загрыз девушку.
— Расскажи про вашу охоту. Я хочу знать.
— Можно я сяду? — ноги юношу уже не держали, а от опасной близости Охотника его стыдно колотило крупной частой дрожью.
— Сядь.
Белян, словно подрубленный, рухнул на лавку, облизал пересохшие губы и, опустив глаза в пол, начал рассказывать.
— Первый раз всегда охотишься с вожаком. Год должен пройти после обращения. Чтобы переяриться, в ум прийти. Мы вышли на девушку в брусничнике. Я позвал ее и она подошла. А потом я… ну… укусил.
Мне было разрешено сделать три глотка. Это… сложно — остановиться. Очень сложно. Но если вытянешь все до капли, человек ведь умрет. И станет упырем. Я отпустил Дар, но сделал четыре глотка. А потом вожак меня оттащил. Первый раз почти никто не справляется… Девушка не плакала. Она, будто спала, но с открытыми глазами. А потом я затворил ей ранки, мы отошли, и я разбудил ее. Перестал удерживать зовом. Она очнулась и… все. Ушла дальше собирать свои ягоды.
— Человек ничего не помнит? — уточнил Глава.
— Нет, просто кажется, будто закружилась голова, а потом… будто перестала.
— Ты сказал, что затворил раны. Ты умеешь лечить?
Юноша хлопнул глазами:
— Все умеют лечить, господин…
Глава и Посадник переглянулись.
— Все?
— Да. И мы, и оборотни. В ком горит Дар.
Неужели они ему не верят? Почему? Он же правду говорит!
Обережники снова посмотрели друг на друга.
— Ты можешь сейчас услышать кого-то из своей стаи? — повернулся Глава к пленнику.
Белян вздрогнул, словно его ударили.
Впервые в душе всколыхнулось упрямство. Впервые страх перед Охотниками отступил под натиском еще большего страха — страха совести.
— Нет! Не могу! — но сказал это слишком поспешно. Не поверили.
— Не можешь? Или не хочешь? — ратоборец мягко шагнул вперед.
— Не могу… я… они… — юноша сжался на лавке.
— Когда его кормили, Нэд? — спросил Глава, не отводя тяжелого взгляда от пленника.
— Седмицы три назад. Приказал конюху порезать руку. Нацедили чуть-чуть.
