Тяжко такое знание давалось. И срамно было мужику, что дочь — немужняя даже — может отцу приказать, а он и слова поперек не скажи. Да только с обережницей не поспоришь.
Лесана тем временем протянула старосте грамоту. Нерун неторопливо развернул ее и уставился в ровные письмена. Читать он не умел, но знак Цитадели — сорока, тисненная на деревянной привеске — был знаком каждому. Пошевелив для пущей важности губами, староста бережно свернул грамотку и убрал за пазуху.
— Все понял, что написано, или прочесть? — Лесана знала — в деревне грамотеев не было.
— Ты письмена разумеешь? — ахнули мужики.
— Выучили, — сухо ответила девушка.
Отец было сунулся спросить зачем девке этакие знания, но стушевался, вспомнил, что по приезде всякий насельник Цитадели внимательно изучал все свитки, хранящиеся в веси. А иной раз делал в них и пометки какие. Вот, когда Лесану забрал крефф, он в грамоте старой тоже что-то нацарапал. Пес его знает — что именно. Спрашивать побоялись. Раз пишет — знамо дело, надо зачем-то, а уж зачем — не мужицкого ума дело.
— Там говорится, что отныне с веси обережники будут взимать лишь половину цены, — сказала девушка мужчинам.
Кузнец покраснел, стушевался и стал прощаться. Он уже повернулся к дверям, когда в спину донеслось:
— А ты, староста, ничего не забыл?
Голова оглянулся и встретился глазами с ледяным взглядом, не девки, что он знал семнадцать весен, а ратоборца, кой был ему незнаком. Ни гнева в том взоре не было, ни обиды.
Только сила, да такая что волей-неволей сломаешься. Вот и он сломался. До земли поклонился, от всей веси благодаря Лесану, что потом и кровью своей выслужила поблажку в уплате.
— Ступай, Нерун. Да помни. Сейчас ты меня — Лесану Острикову — благодарил, что не сдохла в крепости, науку постигая. Завтра я к тебе приду как посланник Цитадели, и ты по обычаю на всю весь гульбище устроишь, как Хранители завещали, когда род да земля осененного поселению дали.
Юрдон только сглотнул, а стоявшая в сенях Млада, уронила на пол крынку с молоком.
***
Незнамо какой оборот Лесана ворочалась с боку на бок и все не могла задремать. Сколько раз она, устраиваясь на ночь в лесу или в своем холодном покойчике, мечтала, как будет отдыхать в родном доме, на мягком сеннике, в тепле и неге, а теперь… мается, словно бесприютная. И сон нейдет.
Блазнилось только долетит голова до подушки — забудется сном. Но время шло, а сна не было.
