Слада ткала, поглядывая за Радошем, чтобы не подполз, глупый, близко к печи, не обжегся. Мальчик был пухлый, щекастый, толстопятый. Дети все, наконец-то, откормились. Исчезли тени вокруг глаз, скулы больше не выпирали с истощенных личиков, руки и ноги не казались тонкими и прозрачными. В жилу пошли.
— Ива? — приглушенный голос, раздавшийся от входа, заставил женщину вскинуть глаза.
Сдевой стоял в дверном проеме, тяжело опершись рукой о косяк.
— Ива?
Что-то в его голосе заставило женщину медленно отложить челнок со вздетой в него нитью.
— Она во дворе… — мягко едва слышно ответила Слада. — Во дворе.
И медленно, очень медленно наклонилась, поднимая с пола малыша. Потом так же медленно разогнулась, держа ребенка на руках.
Дети, игравшие у очага, отчего-то застыли, глядя на стоящего в дверях мужчину, которого давно и хорошо знали. Дядька Сдевой смотрел в стену. И лицо его было застывшее, словно мертвое.
— Дяденька, — негромко окликнула мужчину девочка лет пяти. — Ты заболел?
— Заболел… — неживым голосом ответил мужчина, по-прежнему глядя в пустоту.
Высокий широкоплечий он загородил собой весь проем — не обойти.
Слада теснее прижала к себе Радоша, начавшего недовольно хныкать. Малышу хотелось ползти, и он дал это понять, выгибаясь у матери на руках.
— Тс-с-с… — по-прежнему негромко сказала мать.
Непонятно было, к кому она обращается — к меньшому мальчику или ко всем ребятишкам сразу.
В избе стало тихо-тихо. Дети медленно отползали за спину Слады. Сдевой стоял не шевелясь.
Лихо страшное. Неужто и тут настигло? Ребятишки только-только во сне кричать перестали. За что же им это? Едва обжились. Едва вздохнули свободно. Да когда же все закончится! Сладу начала бить едва заметная дрожь. Ужас матери передался ребенку, который перестал, наконец, рваться с рук и затих, прижавшись к мягкой груди.
— Ива во дворе, Сдевой, — опять заговорила женщина. Негромко. Певуче. — Хочешь, Юна позовет ее?
Он не выпустит женщину. Но еще может выпустить ребенка. Надо попытаться.
Иначе все равно погибнут.
— Хочешь? — мягко спросила женщина, отыскивая глазами старшую дочь.
Девочка закусила побелевшие от страха губы.
— Пусть позовет… — эхом отозвался Сдевой.
Он стоял обманчиво расслабленный, отрешенный, страшный.
— Юна, кликни Иву, доченька… — попросила мать. — Не бойся, иди. Иди, не торопись.
Женщина не говорила. Она словно пела, почти не делая пауз между словами. Сердце билось где-то у самого горла, сознание затапливал ужас.
