Светла упрямо кусала губы и молчала.
Ихтор же незаметно вышел, не желая более пускаться в пререкания.
— Ты не стесняйся, милая, меня, — заворковала Нурлиса едва только они остались одни. — Идем, идем.
И она повела блаженную через дальнюю дверь в мыльню."
"— Рубище свое снимай да мойся. А я пока одежу чистую поищу. Эх, горе, где ж мне рубаху-то тебе девичью взять, одни порты…
Скаженная тем временем, не стесняясь незнакомой старухи, сбросила грязное платье и осталась нагой. Бабка исподволь оглядывала стройное молодое тело — мягкое, нежное, с высокой полной грудью, покатыми бедрами.
Красивая девка, жаль, без ума в голове.
— Как же ты в логовище-то жила? — причитала Нурлиса, вынимая узловатыми пальцами из кудлатой головы дурочки обрывки тряпиц, перышек и шишек.
— Хорошо жила, бабушка, — часто-часто кивала блаженная. — Хорошо.
— Хорошо, говоришь? Как же тебя не загрызли? — пытливо заглядывала в безумные глаза старуха, уже заприметившая, что на шее Светлы нет никакого, даже самого нищенского оберега.
— А чего меня грызть? — улыбнулась скаженная, — я ж не семечки.
И, мурлыча что-то про себя, девушка начала намыливаться. Бабка же взялась собирать ее тряпье. Однако едва старуха собралась кинуть узелок с одеждой в печь, как юродивая кинулась коршуном:
— Ты что делаешь, родненькая?! Как же я без одежы ходить-то буду?
— Дык, какая ж это одежа? Рванье одно, — опешила Нурлиса, — вон я тебе и рубаху приготовила.
— Не надо мне новой! Некрасивая она! Моя лучше, вон, какая срядная! — блажила девка, вырывая из рук истопницы свои нехитрые пожитки.
— Не забирай бабушка!
— Тьфу ты, Хранители прости! — махнула рукой та. — Вон, корыто возьми, стирай свою ветошь, а пока не просохнет, будешь ненарядная ходить.
Пока дурочка плескалась да полоскалась, Нурлиса успела задремать и не услышала, как девушка, вернулась, неслышно прокралась к сундуку, достала из него кусок доброй холстины и сунула его под стопку своей стиранной одежды.
***
— Иди, иди, — Ихтор подтолкнул блаженную в спину.
— Чего застыла?
Светла опасливо шагнула через порог и огляделась. В покоях целителя было светло, в раскрытые окна заглядывало солнце. С потолка свисали пучки трав. Пахло сушеным девятильником. И вроде не было ничего лишнего: две лавки, покрытые невзрачными тканками, сундук с наброшенным на него тулупом, вытертая медвежья шкура на полу, стол у стены с горкой свитков, да очаг в углу, а все равно — уютно. Под столом девушка заметила глиняную миску с молоком.
