Наставники Лавкрафта

Взгляд острый, странный, ужасный; но глаза, насколько я помню, небольшие и как бы застывшие. Рот широкий, губы тонкие, и он гладко выбрит, если не считать бакенбард. Вообще мне показалось, что он похож на актера.

– На актера! – вот уж на кого в тот момент миссис Гроуз была не похожа совсем.

– Я актеров не видала, но они, наверно, таковы. Он высокий, подвижный, осанистый, – продолжала я, – но не джентльмен, нет-нет, никак!

Лицо моей соратницы бледнело по мере того, как я все это выкладывала, глаза округлялись все сильнее, и даже рот приоткрылся.

– Джентльмен? – ахнула она недоуменно, сбитая с толку. – Он – джентльмен?

– Вы, кажется, с ним знакомы?

Она явно пыталась как-то сдержаться.

– А он действительно красивый?

– Весьма! – воскликнула я, поняв, как можно ей помочь.

– А одежда?..

– С чужого плеча. Приличная, но шито не на него.

У экономки вырвался сдавленный утвердительный стон:

– Это вещи хозяина!

– Итак, вы все-таки его знаете?

Она замялась лишь на миг.

– Квинт! – выкрикнула она.

– Кто такой Квинт?

– Питер Квинт – личный слуга хозяина, камердинером был, когда он здесь жил!

– Когда хозяин жил здесь?

Все еще едва дыша, но стараясь мне угодить, она наконец выразилась точнее:

– Он шляп никогда не носил, зато… ну, понимаете, в гардеробе недосчитались нескольких жилетов. Они оба были здесь, в прошлом году. Потом хозяин уехал, а Квинт остался один.

Чуточку помолчав, я уточнила:

– Один?

– Один с нами, – затем другим, глухим тоном она добавила: – На хозяйстве.

– И что же с ним стало?

Она медлила с ответом так долго, что это меня заинтриговало еще сильнее.

– Его тут уже нет тоже, – выговорила она наконец.

– Куда-то уехал?

Лицо ее приняло неописуемое выражение.

– Бог знает куда! Он умер.

– Умер? – я почти выкрикнула это слово.

Гроуз постаралась выпрямиться, придала своей позе уверенность, чтобы соответствовать раскрываемой тайне.

– Да. Мистер Квинт умер.

VIКонечно, кроме этого случая потребовалось еще время на то, чтобы мы обе освоились с условиями, в которых нам нужно было теперь как-то жить, – с моей ужасной склонностью к впечатлениям того рода, с ярким примером которых я столкнулась, и со знанием моей соратницы об этой склонности, знанием, состоящим из равных долей ужаса и сочувствия.