Наставники Лавкрафта

Трудно выразить потрясающий пафос противоречия между тем, что было сказано и кто сказал; знаю лишь, что у меня вырвалось:

– Глупости и нонсенс! – это прозвучало добродушно, но потом мой голос посуровел. – Так что же такое ты говорил?

Это была суровость судьи или палача; но мальчик вновь отстранился, и это заставило меня, одним прыжком, с неудержимым воплем, броситься к нему. Ибо там, за стеклом, снова проявлялось, как бы для того, чтобы обесценить признание и помешать ответить, мерзкое видение виновника наших бедствий – бледный лик проклятого.

От утраты победы и возобновления битвы у меня все поплыло перед глазами, и дикий прыжок лишь выдал меня. Я успела заметить, что мальчик понял, в чем дело; осознав, что он догадался лишь сейчас и по-прежнему ничего не видел в окне, я решила использовать свой порыв, чтобы превратить предельное горе Майлса в доказательство его освобождения.

– Никогда больше! Хватит, хватит! – вскричала я, глядя на призрака и пытаясь обнять мальчика.

– Это она тут? – ахнул Майлс, заметив направление моего взгляда.

Это неожиданное «она» потрясло меня, и я твердила, задыхаясь: «Мисс Джессель, мисс Джессель!», пока он, во внезапном приливе ярости, не оттолкнул меня со всей силы.

Ошеломленная, я поняла, что его предположение – как бы отклик на то, что мы сделали с Флорой, но это побудило меня показать ему, что ситуация лучше, нежели он думает.

– Это не мисс Джессель! Но оно за окном – прямо перед нами. Оно там, трусливое чудовище, в последний раз!

Майлс мотнул головой, как собака, потерявшая след, потом дернулся, как бы стремясь к воздуху и свету, и в слепой ярости, в отчаянии, тщетно шаря глазами вокруг и не находя призрака, чье подавляющее присутствие, как я ощущала, распространялось по комнате словно запах яда, набросился на меня:

– Это он?

Я была полна такой решимости выяснить все до конца, что вооружилась ледяной холодностью, чтобы нажать на Майлса.

– Кого ты называешь «он»?

– Питера Квинта… а вы чертовка! – Лицо мальчика снова конвульсивно дернулось, взгляд метался по комнате.

 – Где?

До сих пор слышу я эти слова – имя, как знак сломленного сопротивления, и его оценку моей преданности.

– Зачем он тебе теперь, мой милый? Он уже неважен, отныне и впредь! – Потом я обратилась к твари: – Я тебя чую, – но он потерял тебя навеки!

Потом, чтобы показать Майлсу, что было мною сделано, я сказала:

– Вон там, смотри!

Но он уже сам круто повернулся, пристально вгляделся снова – и не увидел ничего, кроме тихого дня.