Наставники Лавкрафта

, первый камень фундамента был заложен лично королевой Викторией.

Белые люди

Пролог– Колдовство и святость, – сказал Амброуз, – только они реальны. То и другое – экстаз, побег от обычной жизни.

Котгрейв заинтересованно слушал. Старый друг привел его в этот обветшалый дом в северном предместье и провел через старый сад в ту комнату, где Амброуз Отшельник дремал и мечтал над своими книгами.

– Да, – продолжал Амброуз, – колдовство живет в своих детях. Многие, я полагаю, едят сухие корки и пьют воду с радостью бесконечно более острой, чем та, какую когда-либо испытывал подлинный гурман.

– Вы говорите о святых?

– И о грешниках тоже. Думаю, вы впадаете в очень распространенное заблуждение, ограничивая духовный мир высшим благом, – высшее зло тоже имеет в нем свою долю. Простой плотский, чувственный человек может быть великим грешником не больше, чем великим святым. Большинство из нас просто равнодушные, запутанные существа; мы блуждаем по миру, не понимая значения и внутреннего смысла вещей, – следовательно, наше зло и наше добро одинаково второсортны и незначительны.

– И вы считаете, что великий грешник столь же аскетичен, как и великий святой?

– Великие люди всех мастей отказываются от несовершенных копий и обращаются к совершенным оригиналам. Я не сомневаюсь, что многие из самых высоких святых никогда не совершали «доброго дела» – если использовать эти слова в их обычном смысле. И, с другой стороны, были такие, которые прощупали самую глубину греха, за всю свою жизнь ни разу не сделав «дурного дела».

Он вышел из комнаты на минуту, и Котгрейв в восторге повернулся к своему другу и поблагодарил его за это знакомство.

– Он грандиозен, – сказал Котгрейв. – Никогда прежде не видел подобных сумасшедших."

"Амброуз вернулся с виски и щедро налил обоим. Он яростно хулил трезвенников, сам держа в руках бутыль сельтерской воды, и собирался продолжать монолог, налив себе стакан, но его перебил Котгрейв.

– Это невыносимо, знаете ли, – сказал он. – Ваши парадоксы слишком чудовищны. Человек может быть великим грешником и тем не менее никогда не сделать ничего грешного? Полно!

– Вы очень ошибаетесь, – ответил Амброуз.

 – Я никогда не создаю парадоксов. Хотел бы я… Я лишь говорю, что человек может иметь изысканное пристрастие к Romanée Conti[38], и тем не менее никогда даже не нюхать дешевого эля. Вот и все, и это больше похоже на банальность, чем на парадокс, не так ли? Ваше удивление моему замечанию связано с тем, что вы не поняли, что такое грех.