Единственным напоминанием о ней остались рыжие подсолнухи в ее руках и солнце в любимых серых глазах…"
"С тех пор Корф дарит ей только подсолнухи. Иногда – шишки, как напоминание о той рождественской ночи восемь лет назад. Катя открывает глаза, захлопывает книгу и возвращается в кровать. В эту ночь ей больше ничего не приснится. А завтра придут новые сны.
И они приходят, и растворяются с рассветом, перетекают в пасмурную реальность с дождями и первым, робким снегом. Тянут за собой в водоворот воспоминаний, от которых не избавиться.
И Катя вспоминает. А еще она много думает после того, как ей прочистили мозги бесконечными капельницами, истыкавшими обе руки. Места уколов болят, но это не мешает размышлять.
Неделя одиночества и тишины – достаточный срок, чтобы пересмотреть всю свою жизнь и осознать, что делала неправильно. Что она всегда могла быть рядом с Корфом и только никому ненужная гордость толкала туда, откуда нужно было бежать без оглядки. Только глупая детская обида не позволила попросить помощи у Егора, когда граф пригрозил Кате абортом и замужеством.
А надо было вместо Загорского просто прийти к Плахотскому и все ему рассказать. Но тогда Кате казалось, что ему, из-за нее лишившемуся работы – было не до ее проблем. Глупая, что тут скажешь. Впрочем, он так и сказал, когда приезжал два дня назад. И Катя с ним согласилась, как и с Корфом. Она действительно была виновата. Она знала, что удержать его не смогла бы. Ничем, даже ребенком. Но он никогда бы не бросил ее и Машку, знай он о ней. Он не знал – и в этом Катина вина.
И это единственное, о чем она жалеет.
Теперь нужно поступить правильно и не мешать Корфу. Он найдет Машку – Катя знает. Только он и сможет. Потому что у Кати в жизни больше никого не осталось, лишь он и дочь. Ее семья. Жаль только, что не простит он ее никогда. И горечь растекается по венам. Не спасают и воспоминания. Но они упорно приходят, воруют сны, напоминают о важном. И почти каждую ночь Катя проводит на подоконнике, вдыхая уже давно выветрившийся аромат подсолнуха, а с первыми лучами солнца усаживается на полу и рисует, выплескивая на бумагу свое прошлое.
И на девственно белых листах из небрежных мазков углем рождается маленькая девочка в инвалидном кресле, которую катит по одетому в золото парку хмурый мальчишка. А следом вырастают трое здоровяков, преградивших ребятам путь. И злость мальчика, заслонившего собой перепуганную девочку. И ярость в его серых глазах. И перевернутая коляска, упавшая на стылую землю девочка.
