Что за человек? У самого деньжищ — на сберкнижку не вмещаются, а мне несколько рублей пожалел. Вот я и осерчал. Сказал, чтобы бабы ему так же давали, как он мне взаймы, хотел еще в глаз двинуть, так он, паразит, дверь перед мордой моей захлопнул, чуть нос не прищемил, паскуда.
— Соседи слышали скандал, — подтвердил Вахрамеев.
— А дальше что было? — я внимательно следил за мимикой и жестами подозреваемого, пытаясь понять, врет он или нет."
"— Да чертовщина какая-то… Трешку я все-таки нашел. У Клавки перехватил.
Выпил как полагается. Я после смены был, вы не подумайте… А потом вожжа под хвост попала. Закусило меня. Я, значит, рабочий класс, пролетарий, можно сказать, а мне какая-то сытая морда будет носы дверями прищемлять! Пошел я ему высказать все, что думаю и, если повезет, портрет подправить. И сказать, что хрена ему лысого, а не долг.
Лаптев перевёл дух, будто вспоминая обиду, затянулся сигаретой и продолжил:
— Стучу я, значит, в дверь. Никто не открывает. А музыка оттуда орет, как петухи в деревне.
Ненашенская музыка. Наши артисты петухами не кричат. Никогда такой музыки не будет у нас. Вот, думаю, паскуда. Опять баб привел и заграничные пластинки им крутит, вином поит, а потом опять скрипеть кроватью будет. Ну, думаю, устрою им сейчас карнавальную ночь. Вырубил я ему электричество в квартире. Недаром электриком работаю. Специализация! Стою, значит, жду… Музыка стихла. Но никто не выходит. Подумал, что просек гаденыш, что я его караулю. Я снова в дверь долбиться стал.
Ору на весь подъезд. Открывай, мол, контра буржуйская, поговори с трудовым народом. А тут возьми дверь-то да и откройся.
Лаптев посмотрел прямо на меня.
— Скрипнула так зловеще и отошла на полстопы. Обрадовался я и внутрь шагнул, кулаки почесывая. А в коридоре споткнулся обо что-то. Глядь! Мать честная! А Слободчук лежит тихенький и дохленький.
— Как ты понял, что он мертв, так сразу? — спросил я.
— Так лужа крови под ногами хлюпает, а из груди его нож торчит. Прямо из самого сердца.
И ежу понятно, откинул, значит, штиблеты. А сам он смотрит на меня стеклянными глазами, и кажется, что ухмыляется, что мол, в дураках меня оставил, не дал портрет поправить, а сдох раньше.
Подозреваемый лихо хмыкнул, увлекшись рассказом.
— Но у меня обиду как рукой сняло. Он был свинья, а как сдох — человеком стал. Вытащил я нож из груди, отшвырнул в сторону, не по-людски это, с клинком в сердце лежать. Выскочил из квартиры и бегом до Клавки.
