Света ясно дала понять, что психопат будет биться до последнего. Еще и вспомнились слова батюшки о том, как Сапожников грозился прихватить на тот свет своих преследователей, сколько сможет.
За свои полторы жизни я немало поучаствовал в задержаниях. Самыми опасными обычно оказывались те люди, от кого никак этого не ждешь. Усвоил золотое правило: противник сильнее тебя на столько, насколько ты его недооцениваешь. Главное, чтобы у шахматиста нашего оружия не оказалось огнестрельного. А то, может, уже обрез раздобыл и или наган довоенный.
В этих местах во времена ВОВ бои шли плотно. По городу до сих пор ходило немало незаконных стволов от черных копателей.
Никита Егорович остался за старшего на периметре. Погодин, я и молодой оперативник (он вызвался сам, хотел лично взять маньяка) вошли внутрь храма через главное крыльцо.
Массивные двустворчатые, обитые железом двери, проглотили нашу троицу залпом, и мы очутились в полумраке просторного зала. Узкие окна-бойницы под куполом пропускали жидкие лучики света, в которых поблескивали подсвечники из потемневшей бронзы и небогатый иконостас у дальней стены.
Пахло пылью и ладаном. Тишина. Но в голове мерещатся унылые завывания, будто отпевают кого-то. Причудится же…
— Не разделяемся, — прошептал я. — Идем веером, прикрываем друг друга. В узких местах первым иду я, пригнувшись. Вы стволы поверх направляйте. И внимательно приглядывайтесь к закоулкам. Ты слева, ты справа. Ясно?
— А если мы его увидим? — голос Феди чуть дрогнул, он сглотнул.
— Что делать? Стрелять?
— Как обычно, — проговорил я. — Командуем, чтобы мордой в пол лег. Если дернется, стреляйте по ногам, без предупреждения. Вы же видели его рисунки. Церемониться с таким чревато.
— Никогда в человека не стрелял, — ответил молодой летеха, вытирая капли со лба.
— Это не человек, это зверь, — настраивал я ребят на боевой лад. — Представь, что ты на охоте на хищника-людоеда. Или ты его, или он тебя… Другого не дано. Все, пошли.
И мы двинулись вперед, стараясь не шуметь.
Но под ногами предательски щелкали камешки от осыпавшейся штукатурки. Звук в мертвой тишине казался оглушительным. Прошли в ответвление. Полумрак лег на плечи тяжелым сгустком. Пришлось подождать, пока глаза окончательно привыкнут. Двинулись дальше.
Помещение, которое батюшка называл кельей, оказалось слепым закутком с заскорузлым оконцем, лежанкой, сбитой из досок, и перевернутой бочкой вместо стола. Внутри никого нет. Только консервная банка, полная окурков.
