Назови меня своей

Гостиную освещал лишь камин, точнее, два кресла перед ним, остальную часть комнаты окутывал сумрак. Почему-то это маленькое наблюдение показалось важным, глаз цеплялся за детали, и я силилась понять, что же приготовили мне — и себе тоже — на этот вечер мои хозяева. На столике между креслами стояла бутылка вина и два бокала, ваза с фруктами. Тяжёлые шторы закрывали окна, и тишину нарушало лишь тихое потрескивание дров в камине. Мартин, не останавливаясь, прошёл и сел в одно из кресел, плеснул вина в бокал и откинулся на спинку, глядя в огонь, и рыжие сполохи отражались в его глазах золотистыми вспышками.

Казалось, он вообще не замечает брата и меня, погрузившись в размышления… Валентин же, по-прежнему без слов, взял за руку и повёл ко второму креслу, только вот опустился в него сам, а мне негромко сказал:

— Садись рядом, Лёля.

Я сначала не поняла, что он имеет в виду — кресло не настолько большое, чтобы там поместились двое, и растерянно посмотрела на него, хлопнув ресницами.

Валентин усмехнулся, его серебристые глаза блеснули в полумраке комнаты, и рука свесилась с ручки кресла.

— Сюда, девочка, — пояснил он.

Мне предлагалось сесть прямо на пол, около него, осознала я. Почему-то в душе кольнула обида — в самом деле, я же не собачка!.. А потом напомнила себе, что несмотря на некие договорённости между нами, носфайи остаются нелюдьми. И для них я — всё-таки в большей степени игрушка. Даже несмотря на заботу и появившуюся в их отношении ко мне некоторую теплоту.

Не стоит мечтать о большем, Лёля, только потому, что тебе показали, что не хотят тебя терять. Иллюзии лишь разрушат то хрупкое равновесие, что установилось в моей душе с некоторых пор. И я послушно опустилась на толстый ковёр, искоса поглядывая на Валентина и ожидая, что дальше. Он же наклонился, ухватил меня за подбородок, вынуждая смотреть в глаза, и медленно улыбнулся. Его палец очертил контур моих губ, потом слегка нажал, заставив приоткрыть их, и снова погладил. У меня пересохло в горле от смутной догадки, и совсем не думая, что делаю, я нервно облизнулась. И замерла, увидев, как вспыхнули расплавленным серебром его глаза и резко расширились зрачки, оставив от радужки лишь узкий ободок.

— Лёлечка, — низким, бархатистым голосом произнёс Валентин, и по спине разбежались колкие мурашки от предвкушения, которым загорелся его взгляд. — Я хочу, чтобы сегодня ты выучила ещё один урок, крошка.