Не единственная

Инстинктивно тянусь к нему, льну телом к телу, обнимаю руками за шею и чувствую, как его руки скользят вдоль моей талии, вверх по спине, зарываются в волосы. Кажется, что я таю в этих объятиях.

От поцелуя кружится голова. Меня словно качает на волнах нежности и теплоты – это чувства моего дарга. С каждым днем я слышу их все сильнее – потому что я его шиами.

Дар отпускает меня, опьяненную счастьем, и вдруг говорит:

– Есть еще кое-что.

– Еще сюрприз?

– Почти. Вчера пришел ответ от императора.

– И ты молчал?!

С нашего триумфального возвращения в Лемминкейр прошел почти месяц.

Пережитые ужасы почти забылись, но я еще в первый день попросила Ниффелиуса выдать мне чернила и бумагу, и сама написала письмо императору, прося его позволить мне присягнуть на верность Ламаррии и Алмазному клану.

Письмо отправили с гонцом. И вот, наконец-то, пришел ответ…

– Что там? – спрашиваю, стараясь сдержать волнение.

Все это время я молила судьбу, чтобы император ответил согласием.

Дар старается сохранить серьезный и даже печальный вид, но я замечаю, как подрагивают его губы, силясь разъехаться в улыбку.

– Ну? Не томи!

– Его владычество готов встретиться с тобой и обсудить этот вопрос.

С визгом бросаюсь ему на шею.

– Тише, тише, – смеется он, – ты меня задушишь на радостях.

– Ты понимаешь, что это значит?! – от счастья я пританцовываю.

Хватаю Артемку, который уже закопался в песок, и начинаю кружить. Малыш смеется вместе со мной.

– Это значит, что тебе нужно срочно обновить гардероб и подготовить бальные платья.

Десять… нет, двадцать штук.

– Зачем же так много?

– Сейчас веддь в столице бальный сезон. Неужели забыла? Тебе придется затмить всех своей красотой!

– Скорее уж своим животом.

– Пусть молча завидуют. Ты льера Изумрудного клана и достойна самого лучшего.

Мой смех обрывается. Я опускаю Артемку на песок и с печальной улыбкой напоминаю:

– Я не льера, Дарион, ты сам это знаешь не хуже меня.

Да, Анабель никуда не делась. Она все еще с нами.

Дарион выделил ей сиделок и отдельное крыло, подальше от нас.

О ней заботятся, как о младенце, потому что она совершенно невменяема: моют, переодевают, кормят с ложки. И именно по этой причине Дарион никогда не сможет с ней развестись…

Пока она жива, я остаюсь не единственной в его жизни. И, вроде бы, должна ненавидеть сестру за это, но… мне ее жаль.

Иногда я прихожу к ней с Артемкой: только при взгляде на сына в ее глазах вспыхивает подобие узнавания. Она обнимает его, гладит по лицу, бормочет колыбельные.