— Кажется, у меня есть подозреваемый в деле нашего отравления, — многозначительно произнёс я, коротко глянув в сторону друга, выехал с парковки, молясь, чтобы не попасть ни в одну из пробок.
От лица Кати
Сознание возвращалось толчками. Мне с трудом удалось разлепить слипшиеся веки. Голова болела так, что ещё чуть-чуть и раскололась бы как зрелый арбуз. Я хотела встать, но не смогла. Осмотрелась. Больничная палата. Стерильно белая. Из вен на руке торчали нити капельниц. А рядом в кресле, как будто лениво, словно огромный хищник, развалившись и склонив голову на шею, так что прядь чёрных как вороново перо волос свисала на лицо, спал…
— Акулов… — прошептала я, и страх холодной струйкой пробежался по всему позвоночнику.
Он открыл глаза и встретился с моими. Я тут же зажмурилась и почувствовала шорох одежды, и то, как просела моя больничная койка под весом его тела.
— Ты не спишь, — заключил тот.
Нехотя, но мне пришлось открыть глаза. Акулов громадой навис надо мной. Взгляд бы тёмен, и, как мне показалось, зол.
— Я вам всё возмещу, — пропищала я, — я у вас дома наверняка… э… пошалила…
— А… так это так называется. Пошалила, значит, — усмехнулся.
— Да, — скривилась от досады. Протрезвев, я поняла, что, наверное, натворила делов, — я всё возмещу, всё уберу, сейчас… мне так неудобно, но я не думала, что я буду вести себя… вот так… хотя ничего не помню.
Я начала было вставать. Но Михаил Александрович остановил меня, аккуратно толкнув обратно на подушку.
— А ты, оказывается, алкоголик, Катя, — он саркастично поднял бровь.
— Я… я… не пью. Так. Это просто ужас, — кажется, я покраснела от макушки до кончиков пальцев на ногах.
— Угу, не в первый раз, — взгляд загорелся, а я стала ещё пунцовее, вот же придурок, напомнил про первый наш раз.
— Тогда это было отравление… И вообще, я ничего не помню. Почему вы здесь? И почему я в больнице?
— Ты выпила того же наркотика, что и в первый раз, — как гром среди ясного неба.
— Как?
— В бутылке был наркотик. Ещё бы чуть-чуть… — он посерьёзнел и сглотнул, — и я бы тебя потерял… Катя.
Мои глаза стали ещё шире, когда Акулов взял меня за руку и поцеловал её, не отводя своего невозможно тёмного, но нежного взгляда.
— Ущипните меня, — прошептала я.
— Чего? — не понял Михаил Александрович.
— Давайте, — и показала кивком ему на свою руку, и он сделал просимое без промедления, — ой, — потёрла место, где он только что сжал кожу, — больно же… Я не сплю. Вы сидите рядом со мной, целуете мне руку и называете Катей.
