Не гореть!

Как можно спать после того, что она ему сказала?

Это потом, в вагоне, мерно покачивающемся в такт ее дыханию, она впервые позволила себе начать думать. До этого не получалось. Ни его слова, ни свои она не могла воспринимать спокойно в отрыве от действительности.

А сейчас наступила долгожданная отсрочка. Передышка, которую она дала сама себе. Две недели абсолютной тишины, когда внешне — она занята дипломом и бегает по институту, но в собственной черепушке проживает целую жизнь. Думая. Думая. Думая.

То, что происходило внутри нее, никакому анализу не поддавалось.

Говорила ли она с Варфоломеевым, делала ли пометки для дипломной работы, собирала ли материал, встречала ли людей на больших широких улицах, на которых оказывалась. Она думала. Думала о Денисе. И думала о том, что добилась желаемого — он отстал.

Больше не звонил. Ни разу. А ей вдруг так просто стало понять, что он сказал правду. Вот тогда, в учебке — сказал правду. Да и вообще всегда.

Но, бога ради, у нее ведь тоже были глаза! Не сошла же она с ума! Она несколько раз говорила о нем с Ди, и та не отрицала — напротив!

Иногда и все чаще Оле думалось, что было бы, не застань она далеким осенним утром Дениса и сестру в метро.

И ответ находился сам собой. У нее и Дэна было бы… все… все, как захотел бы он. И ровно на столько, на сколько ему надо, даже если того совсем немного. Но почему-то в эти дни Оля не сомневалась — все было бы всерьез. Потому что у нее с ним, а у него с ней — только всерьез. Они совпадали. Она же почувствовала это в их единственную ночь. Они совпадали настолько, что даже татуировки у них с одной стороны. И в этом месте ее разбирал нервный смех. «Это хорошо или плохо?» — спросил тогда Дэн. Это ничего. Ничего такого, о чем следовало бы размышлять.

А ей все размышлялось. И никак не складывалось помнимое с тем, что она теперь о нем позволила себе знать.

Уезжала на учебу Оля с отчетливым пониманием, что по возвращении попросится в другую смену. Соврет все что угодно, лишь бы полкан позволил, лишь бы не видеть Дениса каждый раз, как он будет влетать за путевым листом.

Но уже в поезде, в том проклятом вагоне, в котором отпустила на волю собственные мысли, знала, что ничего такого не сделает.

Ей еще столь много надо решить, но в самом главном она, кажется, перестала сомневаться еще когда сходила на платформу харьковского железнодорожного вокзала: им с Денисом и правда надо поговорить. Она все расскажет ему. Он все расскажет ей. И вместе они обязательно разберутся.