Не гореть!

И в тот день, когда она грохнулась. И все четыре предыдущих года.

Если допустить, что человек — фарфор, то какова вероятность того, что он не меняется с изменением обстоятельств? До обжига и после — это разные по плотности, пористости и прочности структуры все того же каолина. А уж если говорить о температуре обжига и исходном качестве материала, пропорциях добавленного кварца и полевого шпата, то однажды выйдешь из дома одним человеком, а вернешься совсем другим.

Денис — тушила. Из какой глины надо быть слепленным, чтобы стать тем, кем он стал? Как обжигали его? Какова вероятность, что сегодняшний Басаргин хоть одним ногтем своим — шликер, известный ей из прошлого?

Она знала его если не всю жизнь, то львиную ее часть.

Гораздо дольше, чем они официально были знакомы. Лет с тринадцати.

Да. Ей тринадцать. Диана все еще здорова, красива. Идеальна. Родители все еще заняты только собой. Леонила Арсентьевна устраивает выставку своих кукол на Андреевском. А сама Оля в пятничное послеобедье мчится с уроков на другой конец города, чтобы уехать с автовокзала в Ирпень, где она тогда еще только проводила выходные.

Куклы занимали ее куда больше людей.

И она совсем ничего не видела на свете, не замечала, полностью погруженная в эту работу. Ни проносящейся мимо, как вагоны метро, осени. Ни маминой высасывающей все силы премьеры в театре. Ни Дианкиной новой влюбленности, о которой она не говорила, но все знали.

Это ей было, как обухом по голове, когда Оля стояла на Арсенальной и наблюдала премилую сцену — двоих, совсем не обращавших на нее внимания.

Диана? Диана. И он. Высокий, широкоплечий, русоволосый, коротко стриженый. С широкой улыбкой во все лицо, от которой будто бы все на земле светилось. У него были правильные черты, в ту пору еще мальчишеские, мягкие, без резких линий, которые появились впоследствии. Глубоко посаженные светлые глаза под темными дугами бровей — два ярких пятна. Чеканно вылепленные скулы, четко очерченный рот, завораживающе двигавшийся, когда он говорил.

Короткая щетина. Не нарочно отращённая, а лишь последствие двухдневного перерыва в бритье. Впрочем, это сейчас Оля понимала, что при его профессии по-другому быть и не могло. За сутки красивый, лишь самую малость тяжелый подбородок с детской ямочкой, начинал отливать серым.

А тогда она не знала этого. Ничего не знала про него. Ни имени, ни того, как они с Ди познакомились. Ничего.