Не ищи оправданий

— Я не могла устоять перед запахом твоего кофе.

Она налила себе чашку и села за стол напротив отца.

— И это единственная причина? — мягко спросил он.

Тори нахмурилась. Что он имел в виду? Она плохо выглядит? Заглянув в зеркало, она заметила, что очень бледна.

— А что еще может быть?

— Сегодня спозаранку забегал Джонатан, — сказал отец.

Тори взглянула на него.

— Джонатан забегал?..

Должно быть, он тоже не мог заснуть. Отец кивнул и озабоченно наморщил лоб:

— Он был здесь без четверти шесть.

Я как раз пошел в сарай, чтобы посмотреть, как там ягнята.

Отец вставал обычно очень рано, но в это время он, как правило, еще спал. Только забота о больном ягненке могла поднять его в такую рань.

— Джонатан улетел, Тори, — тихо проговорил отец.

— Улетел? — переспросила она. — Куда?

— В Лондон. На семичасовом самолете.

Тори почувствовала, как кровь отлила от щек. Она недоверчиво уставилась на отца.

— Джонатан улетел? И даже не попрощался?

— Нет, он попрощался, — ответил отец.

— Именно поэтому он и заехал к нам по дороге.

Отец взял со стола большой коричневый пакет.

Тори невидящим взглядом уставилась на него. Неужели Джонатан действительно уехал!

Она, конечно, надеялась, что он задумается над ее словами и вернется в Америку, но... Он должен был хотя бы попрощаться!

— Ты будешь открывать, Тори? — спросил отец, видя, что она застыла на месте.

Тори смотрела на пакет, боясь прикоснуться. Что Джонатан мог ей оставить? Для прощальной записки пакет великоват!

Трясущимися руками она взяла пакет у отца, распечатала его и вытряхнула содержимое на стол.

Нотные страницы! Очень много!

— Вот, возьми. — Отец, протянул ей небольшой конверт, который выпал последним.

Тори уставилась на конверт. Что там? Слова прощания! Что же еще?

— Родители еще не приехали? — слегка охрипшим от волнения голосом спросила Тори Стивена, глядя на его отражение в зеркале — он стоял у нее за спиной в театральной уборной.

Тори в последний раз оглядывала себя. В ее облике не осталось ничего от Виктории Кэнан, в зеркале на нее смотрела семидесятилетняя старуха — в начале пьесы пожилая певица на смертном одре должна была вспоминать молодость, свою жизнь и сценические успехи. Тори была в гриме и поэтому не хотела, чтобы родители видели ее до спектакля. А кроме того, она отчаянно волновалась, у нее даже стучали зубы.