Не мешайте палачу

А потерпевшая утверждает, что очень даже прикоснулся, и не только пальцем… А муж у этой пациентки оказался большим-пребольшим начальником из партийно-государственной элиты, и доктор Рифиниус понял, что заниматься ему врачебной практикой больше не дадут. Не судьба.

Можно было, конечно, бороться, доказывать, давать интервью, обвинять клеветницу… Можно было бы, случись эта история хотя бы на три-четыре года позднее, когда уже и о демократии заговорили, и о плюрализме, и о свободе печати. Но случилось это в восемьдесят пятом году, и никаких шансов победить в этой борьбе у Карла Фридриховича не было.

Более того, ему ясно и недвусмысленно дали понять, чтобы он подобру-поздорову убрался из столицы нашей родины куда-нибудь в глушь, ибо таким негодяям-извращенцам не место там, где живут и работают лучшие люди страны, ее честь, ум и совесть. Карл вздохнул и начал заниматься обменом московской квартиры на хороший большой дом где-нибудь в Центральной России. Был он одиноким, как и все, кого вербовали в группу Павла Сауляка. Многосемейные там были не нужны."

"И вдруг появился человек, который сказал, что при определенных условиях Рифиниус может остаться в Москве. Условий было три: прекратить врачебную практику окончательно в любом ее виде, сменить имя и место жительства, оказывать услуги этому человеку и выполнять его задания. Карл не был наивным и глупым, по одному только стилю решения проблемы он сообразил, что имеет дело с могущественной организацией, и быстро догадался, какого рода могут быть эти услуги и задания.

Деньги ему не были нужны, он уже заработал достаточно, чтобы жить так, как ему нравится. Поскольку в пациентах у него ходили самые избранные, то в виде благодарности за лечение он за время работы врачом получил все, о чем мечтал, по мизерным ценам, доступным даже обыкновенному инженеру. Бояться ему было нечего, криминала за ним никакого не числилось, а то, чего он не совершал, ему уже и без того навесили. Но его жгла ненависть. Ненависть к этой раскормленной обожравшейся дуре, которая посмела отомстить ему за то, что ее не трахнул. Ненависть к ее высокомерному импотенту-мужу, которого он, кстати, тоже лечил пару лет назад. Ненависть ко всему, что олицетворялось умом, честью и совестью, в одном городе с которыми ему было заказано жить.

Павел дал ему новые документы, в которых была вклеена его фотография, но стояло совершенно другое имя. Теперь он был Константином Федоровичем Ревенко.