Не мой Ромео

 – Это приносит мне одни неудобства, зато положительно влияет на мой имидж. Правда, у себя в «Милано» я уже не ловлю на себе столько восторженных взглядов, как раньше. Болельщики так непостоянны! Если они узнают о моей травме, то заставят тренера от меня избавиться. И их кумиром станет Эйден. А он только этого и ждет…

– Запишу вас на начало апреля, – продолжает врач. – Первые две недели доступное вам движение рукой – только донести ложку до рта, на шестой неделе сможете водить машину. После этого разберемся со сборами.

– Знаю, это вам против шерсти, Джек, но постарайтесь не слишком огорчаться. Больше бегайте. Сейчас не сезон. Поезжайте на отдых, как обычный человек. На какое-то время выберите покой.

Покой? Нет уж, этому не бывать – иначе мне не удержаться в команде.

– Есть кому о вас позаботиться в период выздоровления?

Есть Люси, хотя мне не хотелось бы ее просить. Она бы была только рада, но у нее новый муж и планы на кругосветный круиз как раз в апреле. Есть Куинн. Можно обратиться к Девону, но у него есть собственная жизнь, к тому же я не допущу, чтобы кто-то из игроков увидел меня слабым, даже он.

На ум приходит Елена, но я гоню эту мысль. Нет уж, только не она.

– Ага… – Я встаю, чувствуя некоторую растерянность. От одной мысли о запрете выходить на поле, делать то, что у меня получается лучше всего, у меня к горлу подступает тошнота. И честно во всем признаться мне некому, кроме тренера. Я совершенно одинок.

Врач встает одновременно со мной. Кажется, он хороший физиономист.

– Это не конец света, Джек.

Вы еще поиграете.

– Пожелайте мне завоевать Суперкубок.

– С каждым годом он все ближе, – подхватывает он со смехом.

– И все никак… – бормочу я.

– Да, Нэшвилл не отказался бы от Суперкубка.

– С вас операция, с меня – трофей.

Но, идя к своей машине, я не чувствую и малой доли той уверенности, которую только что источал. Чертов Харви! Даже лежа в могиле, он никак от меня не отвяжется. Мысленно я возвращаюсь в прошлое, меня опять начинают терзать тяжелые воспоминания о выстрелах, отнявших у меня мать, и о той пуле, которая предназначалась для меня.

Он бы снова в меня выстрелил, если бы я не исхитрился вырвать у него оружие. Я был тогда сопляком вроде Тимми и еще не занимался спортом. Я нажал на курок с закрытыми глазами, а когда открыл, он уже был мертв, во лбу зияла дыра. Я борюсь с тошнотой, всегда подкатывающей, стоит мне представить мать и его, лежащих на окровавленном ковре. Я упал на ее тело и поднял такой крик, что сбежались соседи.