Не мой Ромео

Отец умер, мать жива. Есть сестра-погодок. Не была ни замужем, ни под арестом, не якшалась с профессиональными спортсменами. Приехала из Нью-Йорка и поселилась в доме своей бабки. – Он сопит. – Учти, никогда больше не стану заниматься ничем подобным. Моя задача – лепить твой имидж, а не копаться в подноготной твоих девиц.

Меня настораживает колебание в его тоне.

– Ну, что еще? – Оказывается, мне необходимо знать о ней буквально все.

– Она живет с мужчиной.

– Тофер Уэйнскотт. Твоя девочка занята. Отступись.

– Ты серьезно, Джек? Ты не можешь просто так взять и заявиться к ней.

Помнишь, она не подписала соглашение о неразглашении.

– Я не дурак, Лоренс. Шли адрес.

Он присылает адрес, и я записываю его в телефоне.

– Спасибо. До скорого. – Я обрываю связь, не дослушав его внушение насчет бессмысленности дальнейших телодвижений.

Я помню, как она смотрела на меня в VIP-зале, даже во время спора. Со мной она кончила три раза, хотя до этого не испытывала оргазм ни с одним мужчиной. Помню, как она хихикала, когда я целовал ее под коленкой; помню ее стоны, когда я целовал одно особенно чувствительное местечко у нее на шее…

Это было нечто, и что бы это ни было, я хочу повторения.

Около 11 часов я подъезжаю к дому и бегу скорее внутрь, прячась от дождя.

Согревшись виски из бабушкиных запасов, я принимаюсь расхаживать взад-вперед, размышляя о Джеке. Вспоминаю, как он, стоя под дождем, рассказывал о себе, и прихожу к мысли, что он не просто бабник-футболист: он опасен, потому что ужасно сексуален.

Даже если у него это был первый раз за год.

Почему он столько ждал?

Из-за боли после разрыва с его бывшей и из-за книги, которую она написала? Может быть.

Этого я не могу представить: слишком умело он меня ублажал у себя в пентхаусе.

Впрочем, надо понимать, о ком идет речь: возможно, он имел в виду не секс, а вообще себя. Возможно, секс для него – новая категория, способ забыться…

Ну вот, довела себя до нового всплеска желания…

Ясное дело, ноги сами несут меня в швейную мастерскую – комнату с высоким потолком и тяжелой старинной люстрой.

Раньше здесь шила и кроила бабушка, придумывавшая для меня и для Жизель миленькие платьица. Ее швейная машинка так и осталась в углу – старинный черный «Зингер», чугунный, неподъемный. Мое рабочее место находится в застекленном эркере: это чертежный стол, профессиональный оверлок и две швейные машинки. Комната заставлена манекенами – стандартными и раздвижными, каждый наряжен в созданное мной нижнее белье.