Не мой, не твоя

И самое поганое, что я-то знал — если б она не подчинилась, он эти угрозы выполнил бы и не поморщился. И уж насколько я не щепетильный, но такое даже для меня было дном.

Но как бы на него ни злился, как бы ни воротило от того, как он поступил с Мариной, я боялся за него. Боялся, что не успею повидаться, поговорить. За грудиной давило от острой и беспомощной жалости к отцу. И ведь знал же я, что долго он не протянет, видел анализы, с врачом говорил, ещё когда только приехал, и всё равно оказался не готов. Хотя, наверное, и невозможно подготовиться к смерти близкого.

Не верилось, не хотелось в это верить…

На Ангарском мосту образовалась пробка. Трафик встал. Двигались буквально в час по чайной ложке. Я психовал, дергался, крыл матом столкнувшихся дебилов, да вообще весь на нет извелся, пока переехал этот чертов мост. И как только выехал за город, втопил на полную.

Влад уже меня поджидал. Обычно деревянный на эмоции, сейчас выглядел абсолютно потерянным.

— Ночью был приступ… метался, кричал, тебя всё звал… мы вызвали врача… — докладывал он торопливо и сбивчиво, пока я поднимался по лестнице.

 — Вообще, он почти все время спит… из-за уколов этих… но без них еще хуже. А вот час назад Сергей Михайлович пришел в себя, сказал, что скоро… ну это… сам понимаешь. Попросил тебя позвать скорее…

Я вошёл в отцовскую спальню, и в нос сразу же ударил запах тяжелой, затянувшейся болезни. В кресле у окна клевала носом сиделка, но, заслышав скрип двери, проснулась, проморгалась, вскочила. Поздоровавшись, тут же принялась перебирать что-то на тумбочке с озабоченным видом.

Я медленно подошёл к кровати. Отец лежал среди подушек, и казался таким худым и маленьким, вообще каким-то усохшим, что сердце екнуло и перехватило горло. С минуту я стоял над ним не в силах издать хоть звук. Всё это — и вид его, и тяжелый запах, и ощущение неотвратимого конца — придавило меня жестко.

Я тронул его руку, сухую, дряблую, с желтоватой и тонкой как пергамент кожей. Потом сжал крепче и тихо позвал:

— Папа.

Отец услышал.

Задышал чаще, сомкнутые веки дрогнули. Затем он с явным усилием приоткрыл глаза. Совсем едва, но я чувствовал, что он меня видит. Губы, сморщенные и бескровные, сразу задрожали. Он сумел лишь сипло вымолвить:

— Тимур… сынок…

И сразу зашелся в приступе кашля. Сиделка подскочила, чем-то его напоила. Уж не знаю, чем, однако кашлять он перестал. Хотя дыхание все равно осталось тяжелым и свистящим."

"А я смотрел на него в каком-то ступоре. Почти не узнавал.