"Татьяна Устинова
Не оглядывающийся никогда
Первым делом, едва продрав глаза и вспомнив про Рождество, он включил телевизор.
Показывали новости – много Рождества, во всем мире одно сплошное Рождество. О неприятностях говорили неохотно и как-то вскользь. Пожар на заводе, кажется, в Словакии, забастовка, кажется, на Гаити, самолет сел на вынужденную, вроде в Чили. В Москве установились морозы и еще ограблен банк. Про Москву он не стал смотреть.
И мобильный телефон выключил. Даже не проверил, сколько там звонков – должно быть, десятка полтора, и должно быть, все безотлагательные.
За окном было серо, маятно, сумерки с самого утра. Он очень любил такую погоду.
Хорошо бы еще домашний телефон тоже выключить!.. Впрочем, там автоответчик, пусть себе бормочет какую-то давным-давно записанную ахинею в том смысле, что «оставьте сообщение, я свяжусь с вами, как только смогу».
Все вранье, говорила Маня. И автоответчик твой вранье! Никогда ты не перезваниваешь!
Он так злился на ее безапелляционную определенность!
Ну, да, да!.
. Я не перезваниваю. Вернее, перезваниваю, но не всем и не всегда, а только когда знаю, что не перезвонить нельзя, то есть когда дело касается работы! И что в этом такого?..
Вот тебе я тоже всегда перезваниваю. Этого мало?
Маня пожимала плечами: нет, а всем остальным ты зачем обещаешь?.. Чтобы потом не выполнить и чувствовать себя свиньей?..
Именно так он себя и чувствовал.
Нынешним утром от одной мысли про Рождество у него начинала дергаться жилка.
Эту судорогу под глазом он ненавидел. Ему казалось, все понимают, что он тряпка и неврастеник. Впрочем, сегодня его никто не увидит, вместе с его глазом!.. Пусть дергается, сколько хочет.
Он перевернулся на живот, сунул голову в развал подушек, а одну еще пристроил сверху – просто так, чтобы что-нибудь сделать, и именно в постели. Одному в ней было просторно и холодно, как в космосе.
Дождь, сумерки с самого утра, и космос в постели – что может быть лучше в канун Рождества?!
– Так, – громко сказал он в подушку, и собственный голос показался ему отвратительным.
– Все. Хватит.
Ванна, очень много горячей воды, пожалуй, кофе и газета, которую консьержка наверняка уже сунула за ручку входной двери. Все вполне буржуазно и очень по-французски.
Кофе он не любил и пил только потому, что «по-французски», а от парижских газет у него всегда начинала болеть голова, и он читал только потому, что «буржуазно».
И «правильно».
