Мир с друзьями выложили пару своих песен в интернет, и понеслось — стадионы, фанатки, популярность, и вишенка на торте — безответственность.
Ему девятнадцать, а его вовсю закрутила самая настоящая взрослая жизнь с контрактами, перелетами, гастролями и вполне себе приличными бабками.
К счастью, звездная болезнь нас пока не зацепила.
— Ты охренел? — отвешиваю подзатыльник сразу, как только этот гаденыш садится в тачку.
Выглядит паршиво. Воняет. Куртка разорвана. Под глазом вот-вот проявится синяк.
В отделение за ним я не ходил.
Мог бы вообще сюда не приезжать, но очень хотелось посмотреть ему в глаза сразу, пока он не придумал для себя тысячу оправданий.
— Э, больно, вообще-то! — фырчит, приподнимая воротник кожаной куртки.
— Какого хрена, Мирон, мне звонят в пять утра и сообщают, что ты в обезьяннике?
— Так вышло, — жмет плечами и зевает в кулак.
В этот момент вспоминаю себя в его возрасте и сочувствую своему отцу. Хочется почему-то встать в позу и сказать, что у меня были причины злиться на родителей, потому что им всегда было некогда.
Меня и брата для них могло не существовать месяцами.
У Мирона внимания всегда было в достатке, и не только внимания, его сгубила излишняя залюбленность, и поэтому иногда он не видит берегов. Извиняется потом. Сам. Всегда. Но в моменте, конечно, накуролесить может знатно.
— Я, кстати, съезжаю. Окончательно.
— В свой блядушник? — спрашиваю, касаясь ладонью кресла водителя, и тот заводит машину.
— Ой, не начинай. Кстати, освободи следующие выходные. Будешь мне нужен.
Вопросительно приподнимаю бровь, и сын продолжает:
— Нас номинировали. Зовут на телик. Может, заберем какую-нибудь тарелку, так что вам с мамой тоже желательно там быть. Машку только бабушке отдайте, — ухмыляется.
— Сам ей это скажешь. Если останешься после этого жив, отвезем, — улыбаюсь.
Мир смеется, а потом задумчиво кивает.
— Прости, пап. Реально случайно вышло. Мы отыграли в клубе, забурились в бар. Пока на улице курили, к Лехиной Юльке какие-то обрыганы приставать начали. Драка.
Менты. Обезьянник, — разводит руками.
— Понятно. Вам с таким раскладом дома надо сидеть.
— Мы два месяца в туре были, — бесится, потому что я его сейчас якобы не понимаю. — Вчера поставили точку. Имеем право отдохнуть! — складывает руки на груди и отворачивается.
— Не дуйся. А пацаны твои где? Мне сказали, в каталажку тебя одного засунули.
Мирон ухмыляется. Поворачивает голову, смотрит мне в глаза.
— Ну ты же меня вытащил, — смотрит на часы, — через шесть часов.
