Не отрекаются, любя...

— Мамай, зови меня Мамай, — похлопал он его по плечу примиряюще и хитро улыбнулся. — Разве дети несут ответственность за ошибки своих отцов?

Марк усмехнулся.

— И хотел бы я сказать «нет». Но это не мой случай. Так он кто? Брат нашего будущего мэра?

— Двоюродный, — кивнул Мамай. — Ну и заодно его покровитель и спонсор.

— Да будь вы все прокляты! — выдохнул Марк.

Будь прокляты ваши секреты и ваше молчание!

Ваши чёртовы порты, мосты, склады и борьба за власть!

Марк столько лет искал связь между убийством сестры и делами отца, а отец всё это время знал, кто стоит за всем этим и не признался даже на смертном одре.

— Чем же отец не поделился? Чего не отдал, за что лишился дочери? — сорвал Марк с руля мотоцикла шлем и в сердцах швырнул в кусты.

— Ничего, — покачал головой Мамай. Он поднял шлем. Бережно протёр рукавом. — Ничего не отдал. И его, конечно, нагнули.

— Да кто бы сомневался, — взмахнул руками Марк. — И как? Они стоили того, эти заводы, дороги, пароходы?

— Нет, Марк.

Ничто не стоит жизни ребёнка. И жизни любимой женщины. Но они сделали почти невозможное — отец Веры своей смертью, а твой своим бездействием — защитили тебя и Веру.

— Никого нельзя защитить ни смертью, ни бездействием, — покачал головой Марк. — Знаешь, что я понял однажды, сдыхая в мексиканской тюрьме, откуда меня вытащил… угадаешь кто? Лев Измайлов. Слова «я готов за это умереть» ничего не значат, мой друг Мамай. Умереть проще, чем жить. А ничего не делать — проще, чем делать.

Достойно любых усилий лишь то, о чём скажешь: я готов ради этого жить.

— Почему всё кажется таким бессмысленным? — спросил тогда Марк Ваан.

Он валялся в больнице после мексиканской тюрьмы, откуда его вытащил Прегер. Ваан спросила, что он будет делать дальше. Марк ответил, что Платон предложил ему работу и он решил остаться. Его путь асассина окончен. Возвращаться ему некуда. И больше не к кому.

— Почему такое чувство, что я всё просрал, Ваан?

— Потому что ты сделал то, что должен был, — сжала она его руку.

— Пусть сейчас тебе тяжело и горько сознавать как много ты потерял. Но если бы ты променял всё это на сытую и спокойную жизнь, думаешь, ты был бы счастливее?

— Я не знаю, — покачал головой Марк.

— А я знаю. Нет, мой мальчик. Вот здесь, — она постучала жёстким пальцем по его перебинтованной груди, — осталась бы чёрная дыра. Она становилась бы всё шире и сосала из твоей жизни всё хорошее, что в ней было.