Не отрекаются, любя...

Она пнула носком сапога осколок.

— Это пойло точно не палёное? Или это от неразделённой любви ты помутился рассудком? Я ничего не устраивала, дружок.

Он свернул пробку, глотнул прямо из горла, сморщился. Посмотрел на бутылку.

— Мерзкое пойло.

— Макаллан двадцатипятилетней выдержки? Не могу не согласиться, — криво усмехнулась Ваан и упала в мягкое кресло.

— Что значит, ты ничего не устраивала? Твой блондинчик сказал… — Марк отставил бутылку и почесал затылок. — Как же выразился чёртов адвокат? Моя задача обнажить приоритеты господина Измайлова, так сказать, во всей их неприглядной красе? Это что, твою мать, значит? Разве не то, что неприятности ему устроила ты?"

"— Ты всё правильно понял, мой мальчик.

Я крепко держу господина Измайлова за его рыжие яйца. Но неприятности он нажил себе сам. А господин Вейлинг не мой адвокат, он просто отличный адвокат. Но я любезно попросила его помочь, и он любезно согласился. У него тут кое-какие свои дела. А вот поджигать я ничего не поджигала. С некоторых пор я, знаешь ли, вообще не люблю огонь.

С некоторых пор…

Воспоминания вспыхивали в мозгу жалящими вспышками.

Воспоминания, что разбудил сегодняшний пожар.

Пуля, что ударила его в грудь… Конец страховочного троса, что вылетел из карабина… Языки огня, что лижут её белое платье…

— Отпусти! Лина, отпусти! — хрипит он из последних сил, перекрикивая рёв пламени. — Файли-и-ин!..

Марк встряхнул головой.

С некоторых пор он тоже не любил огонь.

— Ты не вовремя, Ваан, — он опрокинул в рот бутылку.

Горький напиток обжёг горло. Марк закашлялся.

— Ты говорил, — равнодушно пожала плечами женщина. — Но я всегда не вовремя.

— Кстати, а как ты вошла? — оглянулся он в комнате. — Как тебя пустила охрана в мою квартиру?

— Это не твоя квартира, Марк. Это квартира твоего отца. И странно, если бы охрана меня не пустила.

Он нахмурился: что?

— Давно же ты не общался с отцом.

— Да, подольше, чем с тобой, — усмехнулся Марк. К сожалению.

Шесть лет. С Ваан они не виделись с того дня, как он сел в мексиканскую тюрьму.

Мадам тяжело опёрлась на подлокотники кресла и встала. С трудом.

А она сдала! В тот год, когда они познакомились, ей было под сорок. Значит сейчас пятьдесят с лишним. Хотя ей, конечно, не дашь. Всё та же смуглая желтоватая кожа. Всё тот же цепкий взгляд. Орлиный нос. Сильные мозолистые руки.

Разве что пальцы стали более узловатыми. Фигура, скрытая длинными юбками, грузнее, солиднее. А взгляд… в нём навсегда залегла скорбь. Скорбь о дочери.