Красотка с пепельными волосами и серыми глазищами подает голос, хотя ее никто не спрашивал.
— Мужчина, разве не вы полковник МЧС Воронцов Михаил Васильевич?
— Так-то да, но я здесь точно ни при чём! Речь явно о моем тёзке. Подтверди мальчик! — требую с бесхозного ребенка.
Он бросает на меня синий пренебрежительный взгляд.
— Так и думал, что наш отец пьющий, поэтому бросил нас!
— Твою дивизию! Ты с кем разговариваешь в таком тоне? — рычу я, пугая незнакомца. Малец отступает на шаг назад. — Нет уж, постой, — делаю два шага вперед, хватаю незваного гостя за плечо.
— Хоть я не твой отец, но должен довести до твоего сведения, что непьющий. Вчера был праздник. Отмечали мое повышение. В такой день нельзя отказываться. Понимаешь? Коллеги не простят.
— С трудом! — цедит нагло, почти издевательски.
— Где твоя мама? — интересуется Полина, помогая мне справиться с диалогом. Видимо, считает, что полковник в труселях не сумеет поговорить с пацаненком.
Удивленно разглядываю свои боксеры, соображаю, не взбрыкнет ли Малышка, если я плюхнусь рядом с ней на диван.
Решаю, что всё в норме. Падаю. Диван мягкий, уютный и отбитая пятая точка не болит.
Однако, приятно.
Девушка нервно вздрагивает, пытается отодвинуться. Наши бедра непозволительно близко. От женского бедра исходит тепло, начинаю перегреваться.
— Так где мама? — повторяем вопрос.
— Нет мамы! — цедит пацан сквозь зубы.
— Как так-то? У всех есть мамы. У меня есть доченька, у нее — я, — мягко подмечает девушка, ерзая на мягкой подушке дивана.
— Я сбежал из детского дома! — выдает ребенок и женщина тут же замолкает.
— Ты же знаешь свою маму? — допытывается Полина.
— Нет! Мы тогда были маленькие. Она принесла нас и оставила вместе с запиской. В записке было написано «Когда станет плохо, найди папу! Воронцов Михаил Васильевич, сын АйТи магната Василия Егоровича Воронцова (живет на Рублевке)». Своё имя мама в записке не указала. Почему бросила, не написала, — пацан выуживает из кармана джинсовой курточки клочок измятой бумаги.
— Вот та записка, но чернила уже стерлись, ничего не видать.
Беру в руки клочок, разглядываю. На записке от времени стерлись почти все буквы.
Пытаюсь включить чуйку и понять, врет ли пришелец. Вглядываюсь в его детское лицо с недетским взглядом. Что-то в нем есть такое, отчего хочется верить в его неправдоподобные слова.
На этом моменте моё сердце обрывается. Что если он говорит правду? Хмурюсь.
